Два пути. Ответ на сочинение архим. Рафаила (Карелина) «Об экуменизме»

Вопрос об экуменизме, свое мнение о котором распространил архимандрит Рафаил, заставляет еще раз вспомнить русскую историю.


Сегодняшние споры об экуменизме — это очередная вариация старой темы «новопечатных» книг, поднятой в 17-м веке. Как известно, спор о нововведениях патриарха Никона, осмелившегося печатать святые книги по-новому в «латинствующей» Венеции, расколол русское общество на верных «старой вере» (преимущественно ее «старой» букве) и тех, кто принял все-таки сторону официальной Церкви. Победил Никон. Сейчас самые «верные» старообрядцы живут за Енисеем в отдаленных резервациях, стараясь не общаться с «Церковью-блудницей» и цивилизацией, которая ее приняла. Отказ от обновления, предложенного Никоном, привел к отказу от мира, к самоизоляции и фактически к вымиранию: перевезенные в город, жители енисейских общин умирали от насморка, так как их организм не обладал общим для всех горожан иммунитетом. Безжизненность старообрядчества, таким образом, обрела совершенно уже буквальный смысл.


В 17-м веке Древняя Русь столкнулась с Западом и испугалась за себя, за свои традиции и устои, без которых древнерусский человек просто не мыслил спасение. Сегодня, после изоляционистской политики СССР, корни которой уходили в старообрядческий испуг перед Западом, снова приходит время диалогов и неминуемых разрывов. Приходит всегдашняя боязнь за устои, на этот раз идеологические.


Статья о. Рафаила декларирует именно отказ от диалога с церковным миром Запада в пользу «традиционной» для дореволюционной Руси православной схоластики, считающейся сегодня эталоном православия. Отсюда такая нелюбовь о. Рафаила к наследию Парижской школы, которая формировалась под знаком отказа от «древнерусского» монаршего православия, вывезенного эмигрантами из России. Автор старается поскорее навешать ярлыки на богословов, связанных с институтом св. Сергия в Париже: о. Сергия Булгакова упоминают исключительно как «идеолога софиологической ереси» (вся «ересь» ограничивалась одной работой, не сформировавшей никакой идеологии и ереси, и если о. Рафаил сможет указать хотя бы одну группу практикующих «софиологов» — автор возьмет свои слова назад), о. Николая Афанасьева — как критика «современной православной литургики», и вообще: «этот Институт субсидировали антихристианские силы».


О. Рафаил не ставит перед собой вопроса о том, почему в Париже сформировалась эта группа богословов, и почему мнение этой группы оказалось влиятельным настолько, что спустя десятилетия продолжают выходить книги, развивающие темы Парижской школы. Почему вдруг авторы, выпущенные институтом св. Сергия, кинулись «критиковать» и сочинять еретические «идеологии»?


Если говорить вкратце, то группа «парижан», куда помимо оо. Булгакова и Афанасьева входят оо. Шмеман, Флоровский, Мейендорф, митр. Антоний (Сурожский) и другие, надломила древнерусскую установку на подражание и вечное возвращение к эталону, которая до сих присуща русскому православию и архим. Рафаилу в частности. О. Рафаил честно признается, что, по его мнению, «за предыдущие столетия богословские аргументации в достаточной степени исчерпали себя и вряд ли современные богословы могут найти что-то принципиально новое в сравнении с тем, что уже было сказано и написано«. Конечно, на этом статичном фоне работы «парижан» выглядят как «ересь» и «критика». Другими словами, неугодные о. Рафаилу писатели посмели пересматривать «то, что уже было сказано и написано«, посмели разрабатывать новые богословские проблемы, забыв, что «вряд ли современные богословы могут найти что-то принципиально новое».


Вечное возвращение к уже найденному, к уже бывшему, восприятие настоящего лишь как эха, отзвука того, что уже было — таким видел мир допетровский человек, таким его видит и архим. Рафаил. «Необходимо подчеркнуть, что «обновление» в древнерусском понимании — это не новаторство, не преодоление традиции, не разрыв с нею…Если рассматривать «обновление» как движение, то это движение не только вперед, но и вспять, постоянная оглядка на идеал, который находится в вечности и в прошлом…» (А. Панченко. О Русской истории и культуре). Отсюда «человек с точки зрения православной культуры Древней Руси также был «эхом«. Крестившись, человек становился «тезоименен» некоему святому, становился отражением, эхом этого святого…чем ближе к оригиналу это «изображение» и «начертание«, тем человек совершеннее. Чем дальше оно от оригинала, тем человек греховнее и ничтожнее» (Там же)


  Боль «бунташного» 17-го века в том, что принцип эха и повторения был отменен. На Русь пришла новая ренессансная историософия с идеей движения вперед и обновления, которая за три века успела врасти в русскую душу. Сегодня русский человек не мыслит себя эхом, он воспринимает себя как индивидуальность, а свой жизненный путь как единственный и неповторимый. Для «древнерусского» сознания грузинского пастыря все это греховно. Бросая реплику в адрес Николая Бердяева, о. Рафаил наделяет его «типической» чертой — «подчеркнутым индивидуализмом, приближающимся к анархизму«.


Уникальность парижской школы в том, что, находясь в эпицентре новой историософии, в русле принципиально иного понимания времени, человека и истории, эти люди смогли свидетельствовать о православии. Конечно, прежде чем это произошло, имела место переоценка церковного наследия, вывезенного из России. Это был мучительный и чрезвычайно поучительный процесс — в миниатюре опыт эмигрантской церкви изобразил два возможных пути русского православия, которые условно можно назвать путем монолога и диалога.


«Первую тенденцию я бы символически назвал синдромом Лотовой жены, — писал непосредственный свидетель процесса Никита Струве. — Это «взгляд назад». А всякий взгляд назад, как мы это видим по библейскому сказанию, ведет к окаменению. Это и случилось с одной частью эмиграции… Это течение возглавил уже достаточно престарелый, в свое время выдающийся русский иерарх — митрополит Антоний (Храповицкий). Это течение все еще продолжало мыслить церковь только в союзе с рухнувшим государством, то есть мечтало о восстановлении государства в его прежних формах, мечтало, что монархия продлится и останется непременным условием существования церкви… В этом «взгляде назад» был отказ от суда истории как раз над той же монархией… Но, может быть, в еще большей степени это был отказ вообще от самой истории».


К чему ведут подобные отказы, показывает судьба епископа-эмигранта Феофана (Быстрова). Струве пишет, что, не приняв истории, не пережив столкновения с иной культурой, епископ в конце жизни стал отшельником, которому «казалось, что история кончена«. Не о том же ли стенали в горящих срубах русские старообрядцы? В условиях эмиграции живучее старообрядческое начало русского православия, противящееся всякой динамике и диалогу, снова дало о себе знать. Но исход это процесса один — пещера, где провел свои последние дни епископ Феофан — тот «Енисей», куда он бежал.


«Взгляд назад» повлек за собой в эмиграции остановку на мертвой точке, обусловив почти полное отсутствие религиозного творчества. Он был вполне совместим с благочестием, с текущим окормлением паствы, но, тем не менее, неизбежно влек за собой усыхание религиозного творчества, некий столбняк… Он сопровождался сужением понятия самой Церкви только до России, к тому же до России прошлого. Церковь воспринималась не как благая весть о спасении мира, а как последний уголок отечества. Никакой перспективы на будущее, никакого взгляда вперед! Сама по себе эта точка зрения могла бы существовать, но она сопровождалась горделивой уверенностью, что только в этой части церкви сохранилась верность православию«.


Как видно, многие из описанных явлений присутствуют сегодня в церковной жизни. Их последствия достаточно четко описаны.


Вторая группа эмигрантов (сформировавшая костяк института св. Сергия) восприняла своё пребывание на Западе как миссию, что, естественно, определило их деятельность и содержание проповеди. Столкнувшись с иной религиозной традицией лицом к лицу, представители этого движения попытались найти нити, связующие православие и европейское христианство, чтобы начать диалог. Оказалось, что эти нити уходят гораздо глубже времен возникновения Русской Церкви. Отсюда так естественно выглядит обращение к нерусскому православному опыту, к опыту Византии (Мейендорф), к опыту поздней античности и раннего средневековья (Флоровский). Очевидно, что опыт Русской Церкви ничем не мог помочь миссионерам. Более того, он оказался опытом в некоторой степени ограниченным, о чем пишет, например, о. Г. Флоровский в своей книге «Пути русского богословия».


Очевидно, что путь диалога (т. е. проблема экуменизма) однозначно осуждается архим. Рафаилом. Читая его труд, складывается впечатление, что единственный способ общения с неправославным миром — это отлучение и анафематствование. Ведь «уже на заре христианства апостол Иоанн анафематствовал еретиков-докетов в самой категорической форме«, и «Апостол Павел советует отвращаться от еретика после первого или второго вразумления, потому что «тот развратился««. Архимандрит не верит в саму возможность обращения европейца в православие: «скорее, племена, живущие в лесах Амазонки или пустынях Африки, воспримут истину и свет Православия, чем теологи и профессора протестантских университетов, привыкшие говорить о вере, закинув ногу на ногу«. Это отказ без попыток что либо сделать! Нежелание о. Рафаила благовествовать протестантским профессорам можно оправдать — тот образ «еретической» богооставленной Европы, который он создал в своем мозгу, действительно не вызывает позыва к миссионерству. Это и «нога за ногу» и «католическая жестокость», которую Запад питает ко всему православному миру со времен крестовых походов, это совместные молитвы «с квакерами, пятидесятниками и т. д.», «ритуальные танцы язычников и представления псевдохристианских сект». 


Этот образ достаточно схематичен. Точно так же и на Западе есть ревностные католики, питающие презрение к «бородатым схизматикам» с Афона, «дышащим на пуп» во время молитв.

Вывод один — мы, христиане Запада и Востока, в отличие от классических еретиков и ортодоксов эпохи Вселенских соборов, не знаем друг друга, питаясь вымыслами и «бабьими баснями», доставшимися нам в наследство от предков. Христианская Европа — совсем не то, что мы о ней думаем! Эту мысль проводит в своей книге «Пути русского богословия» прот. Георгий Флоровский, который, в отличие от арх. Рафаила, в Европе не только был, но и жил в ней!

У этой записи 3 комментариев

  1. Спасибо. Не ожидал увидеть свои старые, но хорошие статьи здесь. У меня есть еще по Карелину (точнее — по «православию» в его духе), если хотите…

    1. webpadre

      Алексей, спасибо за отзыв! Конечно, присылайте статьи. Адрес внизу каждой страницы сайта.

  2. Юрий

    Автор не оригинален в своём филокатоличестве. Статья мелкая и пустая. Ну хочется Остальцеву в Лурд, аж пятки чешутся.

Добавить комментарий