Сталин как двоемыслие

Третья часть размышлений бывшего москвича, а ныне клирика Вселенского Патриархата в Италии священника Владимира Зелинского о сталинизме. Смотрите также первую и вторую части.


 I


«Сталинизм — такой же метод построения социализма, — сказал Роберт Конквест (цитирую по памяти), — как людоедство — способ питания, богатый протеинами». Не знаю, озабочен ли кто сегодня социализмом, но поставьте на его место ценности, созвучные эпохе: мощное государство, неохватная империя, все то, что притязает называться «великой Россией». Чтобы вернуть им былую стать, вознести на должную высоту, требуется как-то разобраться с людоедством, не то, что не отрицаемым, а ставшим уже как бы само собой разумеющимся фактом. Целиком оправдать трудно, однако можно взглянуть на него в ином ракурсе. Вписать в более вместительные исторические рамки. Задвинуть за фасад «славных дел». Обозначить словом менее жестким, более легким, липким, уклончивым. Перенести вину за него с одного ненасытного волка на всю волчью стаю, а заодно и на съеденных им овец. Разве не точили они тайком волчьи зубы, не заслуживали быть проглоченными?


Но в одной ли антропофагии дело? Мы по-своему заворожены ею, разговор идет только о количестве жертв. Но кто не был тогда жертвой, начиная от главного человекопожирателя? (Вдруг вспомнилась его фотография юношеских лет, еще до первой бороды, с мягким, вполне человеческим взглядом). «Поймите меня правильно, — писал мне близкий друг после появления двух предыдущих статей на тему о людоеде, — я не хочу оправдывать ни одной капли крови из тех рек, что были пролиты». Однако вслед за таким заверением следует, как обычно, «но». За его порогом открывается жалкая панорама настоящего, неприглядный вид на всю послесталинскую Россию. (Она и почти через 60 лет все еще отчасти послесталинская). Разворованную, безнравственную, бессильную внутренне, уже готовую стать жертвой «германцев с Запада, монгол с Востока». На фоне такого пейзажа позавчерашнее злодейство как бы меркнет, отодвигается вдаль, уступая место, если не чему-то большему, то явно более надсадному и больному. Логика наших рассуждений всегда такова: когда мы снимаем покрывало, обнажая сегодняшнюю беду, то для того, чтобы тотчас прикрыть им вчерашнюю.


На той беде, как одном из самых кошмарных событий ΧΧ-го столетия, растянувшегося на три десятилетия, можно обнаружить сегодня огромную тень православного креста. Не малого, стыдливо припрятанного крестика, но широкого благословляющего жеста, ничуть себя не стыдящегося, скорей даже выставленного напоказ. Феномен «православного сталинизма» — «хоть имя дико» — иным словом, благословенного палачества, умильного тюрьмославия в наши дни перестал быть маргинальным курьезом, моральным вывертом, но — и сказать смешно и вымолвить страшно — едва ли не богословской проблемой. В этом качестве, она ждет своего разрешения. Не вступая в дискуссии о современности, которая всегда видится ярче с места событий (хотя в оценке ее явно проглядывает некоторая апокалиптическая возбужденность русского ума), я возвращаюсь к нашей теме с ощущением, что она так и осталась до конца непроясненной. Она укрылась в спор о злодействе, невиданном по масштабам, которое, однако, не могло заполонить собой всю эпоху. К тому же, против него уже изобрели и пустили в массовое производство такой мощный вирус, что его не возьмешь никакой вакциной гуманности. Само сострадание стало как бы ведомственным: каждый народ поминает лишь своих, литераторы — литераторов, военные — военных, Церковь оплакивает только «овец со своего двора».


Но понять феномен можно не только исходя из плача, но и торжества и веселия, напора и гордости. Заключим в скобки все гулаги и голодоморы, бутово и катыни, московские лубянки и киевские лукьяновки. Забудем про паранойю и страх, выступавший из всех пор общества. Сводить всего Сталина только к содеянному им злу и человекоубийству, значит смотреть на него лишь одним глазом. Раскроем оба.


«…И все время, пока он убивал, — читаем у И.Бродского, — он строил. Лагеря, больницы, электростанции, металлургические гиганты, каналы, города и т.д., включая памятники самому себе. И уже стало непонятно, кто строит, а кто убивает. Непонятно стало, кого любить, а кого бояться, кто творит Зло, а кто Добро. Оставалось придти к заключению, что все это — одно. Жить было возможно, но жить стало бессмысленно. Вот тогда-то из нашей нравственной почвы, обильно унавоженной идеей амбивалентности всего и всех, и возникло Двоемыслие» (Собр. соч. т.6, СПБ, 2000, стр 78).


Выстроенный им режим слагался из строительства и убийства. Но не только. «Не бойтесь убивающих тело«, — сказал Иисус. Сталинизм был создан (не Сталиным, конечно), чтобы стать геенной духа, геноцидом души. Система была задумана ради построения громадного, до небес достигающего термитника за счет подавления или «сталинизации» человека изнутри. Памятники, воздвигнутые вождем самому себе, в этом строительстве были неотделимы от заводов и детских садов. Горн пионерских лагерей отдавался побудкой лагерей иных. Все элементы общества, вышедшего из головы идеологии, были взаимосвязаны. Они составляли единое совокупное материально-мысленное целое. Но каждый мог воспринимать ту часть этого целого, которая поворачивалась к нему лицом. Необозримым половодьем или маленьким ковшичком оно изливалось на всех, кому география и судьба предписала родиться среди сталинского народа. Не могу забыть, как однажды, годы назад, убогого вида, помученная жизнью женщина с жаром внушала мне, как безмерно благодарна она вождю: во время войны ей, голодному ребенку в детском саду, каждый день он давал кусочек хлеба. Какие-то другие, умиравшие где-то от голода, были здесь совершенно не причем и никак не вмещались ни в детство ее, ни в память. Но тот спасительный хлеб на всю жизнь стал для нее причастием кормильцу. Не только статуи и металургические гиганты, — им, причастием, должна была быть вся жизнь на планете сталинского добра. Весь великий СССР, о котором Борис Суварин сказал, что в четырех буквах этого названия заключены четыре больших лжи, для населения его был их домом, их родиной, их галактикой, Иосиф Виссарионовичем лично.


В этом мире все было сведено к одной исходной точке высшего разума. Советская река Волга впадала в Каспийское море, родные облака, мирно клубясь, текли в Абакан с молчаливого одобрения этого миросозидающего начала[1]. Начиная с 1950 года и до смерти главного языковеда страны, все научные труды (по математике, химии, медицине, приборостроению…), по крайней мере в предисловиях к ним, опирались на гениальный труд «Марксизм и вопросы языкознания». Ученым авторам не приходилось здесь особенно выбирать, но ведь откуда-то исторгалось это восторженное безумие преданности, катившееся волна за волной к его ногам со всего земного шара. И это витиевато пространное приветствие к семидесятилетию, чье написание на крошечном рисовом зернышке китайскими иероглифами немыслимой тонкости должно было занять несколько лет. И та земля, пропитанная кровью павшего в борьбе французского коммуниста, поднесенная тогда же как символ жертвенности и высшей грядущей Правды… И те сотни и сотни людей, принесенные, — но невольно и принесшие себя! — в жертву на его похоронах. И океаны неутешных слез, пролитых по планете…


В одной из статей о. Александр Мень вспоминает, как в результате несчастного случая на уроке физкультуры погиб его одноклассник. Не отличаясь до того особой идейностью, он, умирая, стал говорить со Сталиным, который пришел взять его к себе.


«И в тот момент у меня впервые мелькнула догадка: «Ведь это религия! В душе умирающего нечто высшее, священное приняло облик отца…» (См. «Религия, «культ личности» и секулярное государство).


 «Отец» тогда был проектом в будущее, означавшим спасение в этой жизни и в благодарной памяти потомков. Он был пастырем светлых надежд человечества, апостолом упований. Тех упований более нет, но «пастырь» их как бы и не умирал. В наши дни, по прошествии стольких лет, он принимает на себя функцию проекта из прошлого, означающего прежде всего угрозу, месть, как говорят, жесть современности. Всей этой глобализации и распутице жизни должно теперь противостать наше национально-грозно монолитное, церковно-ракетное добро. О него будет разбиваться хлябь, грязь и мразь этой злой, противу-нас-идущей истории с ее антирусской направленностью и обманной коварственной толерантностью. В свое время и сам Сталин никогда бы не мог существовать без воображаемого Зла-антисталина, без того скопления отовсюду напирающей, угрожающей тьмы, которой должна было противостоять мощь сгустившегося в одной личности несокрушимого блага. Оттого и вчерашний верный (вернейший, действительно) ленинец должен был признаваться — не в оппозиции только, нет, и даже не в одном заговоре против главы партии и государства, но главное в том, как научили его вредить и шпионить Гитлер и Троцкий. Как собрались они вместе с панами польскими и мудрецами сионскими, сговорились, завербовали, заплатили, послали с заданием. Одного послали, другого, тысячного, и по сей день продолжают вербовать и слать. В антиикону воплощенной подлости загоняли через отречение от себя. От всего, чем подсудимый до сего времени жил и что всей душой исповедовал. «Цель пытки — пытка», — говорит герой романа «1984 год». Здесь целью пытки была демонстративная замена одной личности на другую. Система заказывала гротескную маску, внушавшую ужас и отвращение, чтобы работало это немыслимой остроты противостояние между богом земным и отбрасываемой им эманацией дьявола. И где-то они были не то, что похожи, но прямо копировали друг друга. Не всякий удостаивался немедленного расстрела, сначала нужно было удостоверить свое «бешенство» собственноручной подписью и промямлить ртом с выбитыми зубами.


Чтобы мифу «Сталин» сложиться и вырасти до неба, воплощая все жизненное, греющее, кормящее, непобедимое и высокое в мироздании, в атмосферу извергалось огромное количество шлаков, словно поддерживая небожителя подпирающими его мегатоннами низости. И потому все, что было совсем не-Сталиным, даже и не самое главное — генетика, кибернетика, Шостакович, Ахматова, лингвист Марр, «их (Запада) нравы», уж о клике Тито не говорю — заряжалось враждебным электричеством отвержения. Воплощенное благо не могло обойтись без питающих его импульсов ненависти, поступающих от «враждебного окружения» и разных мелких сатанят его. Идеи, люди, лица заряжались зарядами со знаком плюс и со знаком минус. Даже фотографии «не-наших» не публиковались тогда в газетах, только карикатуры; ведь у врагов не было человеческих лиц. Да и заговоры на рядовом уровне не всегда надо было выдумывать. Достаточно было назвать Бунина великим писателем, как Шаламов, по его воспоминаниям о своем первом деле, чтобы посадить его потом снова лишь за то, что он уже сидел. Система была логична; в том мире, где великим был Бунин, величие господина страны, из которой Бунин уехал, уже терпело какой-то неуловимый ущерб. Его правосудие, осудившее когда-то, не могло ошибиться, даже если сами авторы и исполнители приговоров были давно расстреляны. Клеймо, поставленное однажды, более не смывалось. Все население, включая младенцев, находившееся на оккупированных территориях во время войны, оставалось клейменным. Подпитка враждебными сигналами требовалась постоянно, и она производилась даже не самим вождем, но создавалась всем строем СССР-сталинской жизни. Идеократическая система вырабатывала ее в своих железах внутренней секреции. Она производила как «здоровые соки», так и с равной интенсивностью всякие вредные вещества, которые смердели, червивели, отравляли, заряжали жизненноважные ткани.


Нетрудно понять, почему сегодня тень этого противостояния опять замаячила над нашими головами. Фигур антисталина — от шока свободы, от развала империи, от безобразия ли рынка — изготовлено уже достаточно, и вот понемногу начинает всплывать им противостоящий, их побеждающий образ. Сперва он показывается под видом «исторической объективности», очищения от «демократической» клеветы. Проведение таковой операции облегчается тем, что, как все знают, демократия на постсоветском пространстве получилась «как всегда», обернулась хищничеством и хаосом, а теперь еще и неким подобием демократии. Она смертельно напугала апокалиптическим Новым Мировым Порядком, реальной глобализацией, жизнью без руля и без ветрил, притаившимся где-то всемирным, за всеми следящим мозгом-компьютером, заокеанской закулисой, которая, как известно, никогда не обходится без профиля еврейского капитала. Но все же самый опасный и ядовитый антисталин, по сути, причется в нас самих, купившихся на дешевый звон универсально-либерально-масонски-гуманных ценностей. Туда-то, в соблазненную душу и направляется крестовый поход, имеющий целью освобождение «святого гроба», — да что лукавить? — ради воскрешения Самого. Но теперь уже в обновленном державном теле.


Читатель: если здесь упоминается какая-то «политика», то только ради иллюстрации. Не она интересует автора, и даже не какой-то нам еще «неизвестный Сталин» (по названию недавней книги братьев Медведевых), которого мы все время открываем то в тартаре, то на Олимпе, сколько та светящяяся тень, которая, выходя из тьмы, подавала голодной девочке черный хлеб и склонялась над умирающим подростком. Та, что отразилась на выписанном великими трудами китайском рисовом зернышке и впиталась в землю вместе с кровью павшего за лучшее будущее француза. Разумеется, старый пафос уже не годится для новых проектов, разве что как достойный для подражания сильный пример. Кумачовые полотна не нужны сегодняшним крестоносцам, ибо вера, когда-то трепыхавшаяся в них, выглядит в наши дни архаично и не совсем прилично. Они перешиваются на хоругви под стать обновленному имперскому замыслу, воспроизведенному по мотивам прежней «верующей» души. Все понимают: проект не устоит на одних лишь надрывных ностальгических воспоминаниях. Ему нужна новая патриотически обиженная пассионарность, берущая энергию из той все еще тлеющей, насажденной тогда религиозности. Конечно, не в прежних душевно-ритуальных параметрах, но в каких-то иных, требующих для себя и новых форм почитания, рвения, убежденности, а, стало быть, двоемыслия, всегда скрывающегося под маской уверенной в себе, несокрушимой внутренней целостности.


 II


Так почему двоемыслие стало богословской проблемой?


В нас живут, движутся, скачут, крадутся, застывают собственные наши мысли, над которыми мы чувствуем себя хозяевами. Но где-то — на глубине или на высоте — в нас заложены еще и мысли Христовы, безмолвные до поры залежи Слова Божия, вошедшие некогда вместе со светом, просвещающим всякого человека, входящего в мир. «Мои мысли — не ваши мысли…, говорит Господь» у Исайи, однако Воплощение свело тайну Божию с неба на землю, заключив ее в каждое человеческое существо. Отныне — со дня Благовещения — в ее свете завязывается и развязывается всякая драма истории, как частной, так и общечеловеческой. Отныне — со времен Распятия и Воскресения — им освещается все, что «есть в человеке» — тайники души, невидимая работа разума. «А вы имейте ум Христов«, -говорит Апостол, подразумевая, что Христов ум надо обрести, стяжать, позволить ему раскрыться, иными словами, открыть в себе самом. Автор убежден: Бог говорит с каждым человеком тем, что мыслит в нем, и что восклицание Павла : «Или вы не знаете, что Христос в вас, упование славы?» — относится не только к крещеным и воцерковленным, но ко всякому существу, созданному по образу Божию. Однако каждый из нас волен выбирать, откликнутся Ему или нет, слышать сердцем или надменным рассудком, намагниченным собственной самостью. И потому за смешением двух царств, земного и Небесного, за слиянием двух образов — Бога, ставшего Человеком и человека, выдающего себя за бога мира сего, таится один из самых опасных соблазнов для нашего духа.


Сталин не вполне вписывается в парадигму дурного царя как «бича Божия», посылаемого в наказание согрешившим народам. Он и не Фараон, не Ахав, не Навуходоносор, не Антиох Епифан. Он пришел не только для наказания и обращения в рабства (хотя и преуспел в том безмерно), но для пересотворения мира по собственному подобию.


Почему-то христиане, православные и не только, заговаривая о Сталине, негодуя или восхищаясь, мигом делаются историками, моралистами и государственниками, даже не задумавшись о возможности вопроса: А где был в те дни Христос? — в союзе с жезлом железным или с каждым из тех, кто был им повержен или раздавлен? Кем был сей человек, «до неба вознесшийся«, если отрешиться от наваждения одной политики и заглянуть в духовную сущность соткавшегося вокруг него и окостеневшего в нем режима? Чтобы не повторять сказанное однажды, позволю себе процитировать часть фразы-вопроса из моей книги: «…Генеральный Секретарь шестой части земли в результате социальных спазм, напоминающих в чем-то мышечные сокращения удава, не был ли утвержден (князем мира сего, втершимся в историю?) не послужил ли орудием ее, страны, медленного и мучительного самоубийства?» («Взыскуя Лица Твоего», изд. Дух и Литера, Киев, 2007, стр 344).


Ведь страна имеет не только протяженность и вооруженные силы, но и душу. Сталин был ее затмением. Оно проходит, оно возвращается, оно требует экзорцизма. Наш вопрос остается без ответа. Отчасти и для меня самого.


Идеократия была создана Лениным-партией задолго до взятия Зимнего. Его преемник, уничтожая эту самую ленинскую партию, следовал ее имманентной логике, по которой сама партия должна была уничтожить себя его руками. Система при всем «культе личности» не терпела никакого обособленного, стоящего над нею персонажа. Ленин совершал революцию не по своему хотению, но, как он верил, собранной волей передового организованного пролетариата. Он был безгранично убежден: это его пролетарская организация мыслила его ленинскими думами и его учением и борьбой освещала народу путь. Между его, Ульянова, личностью и неумолимым ходом научно предсказанной истории он не допускал ни малейшего зазора. Точно также и тот, кто пришел ему на смену, действовал не от себя, Джугашвили, но от имени спресованного в нем гигантского коллектива. Время не работало на Троцких и Бонапартов. Чтобы вести массы за собой, оно должно было слиться с ними. Девушке-Революции с картины Делакруа было приказано слезть с баррикад, одеться поскромнее и встать в строй. В том строю, из аккуратного, по началу даже и симпатичного, не слишком выделяющегося аппаратчика выпестовался двуединый Сталин-Народ, который сажал и строил, производил, пел, кормил детей, вел корабль, одерживал победы. Ему полагалось иметь одну сплоченную душу, не размноженный на множество индивидов ум. Сам фактический хозяин его был только верховным жрецом, высшим представителем этой воображаемой, собранной воедино, сгустившейся из мыслей, планов, строительств, лозунгов и вековых чаяний, личности. Его собственное индивидуальное «я», бывшего мальчишки из Гори, должно было отступить, раствориться в этой виртуальной общности. (Малый штрих: к концу жизни он почти позабыл родной язык). Как стереться, умереть должно было индвидуальное «я», некогда просвещенное светом Христовым, всякого члена этого монолита, волей или неволей вписанного в его несокрушимую спаянную сплоченность.


Коммунизм с начала до конца был ложным проектом спасения, суррогатом Царства Божия на земле, своего рода мистической интоксикацией. Люди были одновременно заворожены обещанным будущим и околдованы сегодняшним страхом. Под Сталиным боялись все, испытывая в то же время восторженную благодарность, за то, что они еще живы и остаются на свободе. (А иной раз и за колючей проволокой, под лай собак). Эта связка страха и благодарности, в чем-то подобная «Стокгольмскому синдрому» в масштабе малой вселенной, была закваской всенародной любви к вождю. Не знаю, разобрал ли кто-нибудь эту систему как сегодняшнюю страницу из Библии, описывающую еще один случай совершенно очевидной идолатрии. Рассмотрел ее как философский сюжет. Заинтересовался ли ею с точки зрения психопатологии. Сомневаюсь, включил ли кто ее в «проблематику православия». Задал ли простой и существенный вопрос: каким было состояние души всех тех, кто жил под властью реального страха и ложного упования?


С одной стороны, ты (секретарь райкома, заслуженный деятель искусств, командующий дивизией, директор завода…) — член самого передового общества, хмельного от открывающихся перспектив и одержанных побед. С другой, тот строй, коим ты горд, от коего ты плоть от плоти, может быть, этой же ночью придет, чтобы вынуть душу из тебя, и о таковой возможности каким-то уголком трепещущей и ликующей души ты прекрасно помнишь. Страх и гордость, ужас и преданность жили вместе, не только не отменяя, но скорее даже возгревая друг друга.


С одной стороны, ты — православный христианин, не раз слышавший не только про заповедь «не убий«, но и: «да не будет у тебя иных богов, кроме Меня«, но и: «любите друг друга«, исповедующий вслед за Иисусом, что судьба одной души важнее всех царств мира. С другой — все это оказывается совершенно не причем, едва лишь речь заходит о величии царства, в котором души людей пропускались через идеологическую мясорубку для получения однородного фарша из «уверенной поступи» и «пятиминуток ненависти». Это зрелище имеет для тебя столь неодолимую притягательность, что и многомилионные убийства и несчетные мучения твоих же соплеменнников (иные не очень тебя волнуют) тотчас находят у тебя подобающие объяснения, если не вызывают втайне удовлетворенного чувства солидарности с мясником.


Разумеется, это лишь два самых элементарных примера того, что описывается термином «двоемыслие». Дело гораздо глубже.


Всякая идеократия, и прежде всего советская, основана на безраздельном господстве средств сообщения, на серой магии слов. Этим она отличается от любой тирании, ибо по-своему имитирует веру в Бога-Слово. Передразнивает ее, инстиктивно пытается на нее походить. Даже и ритуально: создавая свой культ, принося жертвы. И все же нельзя сводить суть этого режима только к человеческим гекатомбам, пусть даже невиданным в истории.


«Вложу закон во внутренность их, и на сердцах их напишу их«, -говорит пророк Иеремия. Мы привыкли толковать этот текст христологически. Безраздельное господство и насилие забиваемых в подсознание дубовых фраз как словесных идолов вкладывает во внутренность людей «свой закон», пародируя «глаголы вечной жизни«, записанные во всяком сердце. В отличие от нацизма, который представляет собой злобное и ощетинившееся, но в общем-то, примитивное язычество, лжерелигия лжеспасения надевает маску лже-отца. Эта маска иногда даже пытается придать себе христианское выражение, защитника угнетенных вначале, национально имперское в наши дни. Она не цитирует Ницше, не хвалится по-ребячески жестокостью и кровью, чаще всего она их просто не видит. Если она творит зло, то ради всеобщего блага, в том числе и блага самих жертв. Это придает ей выражение некой нерефлектирующей невинности, и тем самым развязывает руки.


«Человек с двоящимися мыслями нетверд во всех путях своих«, — говорит апостол Иаков. Он может быть и ужасен, ибо несет в себе угрозу для себя и других. Потому ту другую запретную, обличающую его мысль он должен прятать, уничтожая как носителей, так и свидетелей этой мысли. Наряжая их в страшилища, выставляя на посмеяние, отсылая в небытие. Ему бывает нужен кровавый маскарад, чтобы все, что им делается, под прикрытием «благих» посулов и благородных поз, оставалось в темноте.


«Ибо всякий делающий злое ненавидит свет«.


Соловьевский вопрос, обращенный к Руси: каким ты хочешь быть Востоком? — сегодня кажется наивным; можно ведь выбрать и Ксеркса под видом Сына Человеческого. «Православный сталинизм» — это столь же искренний, честный способ исповедания Христа, сколь непритворным и ревностным было благочестие Ирода, собравшегося поклониться Младенцу в Вифлееме. Ирод, который убивал всех, кто хоть тенью своей угрожал его власти (и при нем был порядок), прославился как великий строитель; среди его построек было возведение грандиозного второго Храма в Иерусалиме, в котором потом молился Иисус. Но нет ничего мерзостней перед Господом, чем соединение их в одно, в некое до неразличимости единое святое дело Божие, освящение Ирода в Иисусе. Дело не в почитании власти («Бога бойтесь, царя чтите» — по завету Апостола), но в миропопомазании творимого ею зла, в наделении даже самых одержимых начальствующих персон небесными, мистическими атрибутами. Тех инстанций, которые готовы поглощать сокровенную «внутренность людей» и покушаться на «закон Божий«, написанный в сердцах, чтобы жить их силой, согреваться их теплом.


«Слово Божие острее меча обоюдоострого», — говорит Апостол — не для того ли, чтобы разрубать правду Божию и лукавство человеческое? И коль скоро мы хотим оставаться христианами, принадлежать к Церкви, право правящей слова истины, то не время ли заняться и ересью двоемыслия? Не просто скороговоркой осудить кого-то, но однажды и навсегда отделить царственную власть Бога-Слова от кровавого карнавала, пародирующего ее.


Портал-Кредо





[1] Как пелось в песне на слова Лебедева-Кумача:


«И звезды сильней заблистали,
И кровь ускоряет свой бег,
И смотрит с улыбкою Сталин
Советский простой человек».


Катарсис последних двух строк — в идентификации двух фантомов, собирательного условного человека со всезнающим и всемогущим.

У этой записи 70 комментариев

  1. Лаэртид

    Николай, не скрою, я не историк. Сравнивать борьбу с религией во Франции и Советской России не берусь. Но в моей формулировке сказано "империя". Состоялась ли Франция как атеистическая империя? Не уверен. В конце концов, были и периоды реставрации. Не уверен я и в том, что масштабы разрушений культовых сооружений во Франции и России сопоставимы. И, безусловно, нигде не слышно, что французы после всего содеянного считают себя "народом-богоносцем". Ведь именно в этом вся проблема. Кроме того, лично я никогда не утверждал, что православие привело наш народ к коммунизму.

  2. Александр

    "Первым атеистическим государством мира была революционная Франция, где религия была полностью запрещена. Все народы-богоносцы периодически духовно падали, начиная от древнего Израиля до Византии, современной Греции, Болгарии."

    А что французы тоже — народ-богоносец?

  3. Николай

    первую в мире(!) империю с государственной религией под названием "воинствующий атеизм".

    Странное невежество, которое я когда-то, зайдя на этот сайт, уже замечал у обновленцев по истории Прибалтики. Первым атеистическим государством мира была революционная Франция, где религия была полностью запрещена. В СССР такого не было даже в худшие времена. Общеизвестен русофобский антиправославный миф о том, что Православие породило коммунизм. Все народы-богоносцы периодически духовно падали, начиная от древнего Израиля до Византии, современной Греции, Болгарии. Это вовсе не значит, что наша правая вера вкупе с русской, греческой национальностью ведет к падению. Падение происходит несмотря на веру, потому что мир греховен изначально. Ничего вечного нет в мире тленья, но православные империи, при этом, благодаря соработничеству с Богом, стояли дольше всех остальных государств.

  4. Александр

    Для Лаэртид
    МХ и Кастрорус уже помирились, и не пишут друг на друга гадости на РвУ, я надеюсь.
    МХ извинился перед ним вечером 24-го числа.

  5. Лаэртид

    Как же неудобно отвечать прямо на остро поставленные вопросы! Я с удовольствием отвечу честно всем, но только после того, как ответят мне. kactroruc, я русский ,но живу на Украине. Поэтому меня волнуют судьбы обеих государств и народов. Вопрос мой может быть переадресован любой нации, но в данной дискуссии мы обсуждаем всё, что связано со Сталиным, и, соответсвенно, с русским "патриотизмом". А "патриоты" взлелеяли миф о "народе-Богоносце", "святой Руси" и т.д. Стало быть, русские пытаются поставить себя на более высокую ступень духовного развития по сравнению, например, с украинцами(раскольниками, униатами, и, вообще…) А раз так, то именно русским в первую очередь отвечать на подобные вопросы. Или признать, что Бердяев и Бунин справедливо почти 100 лет утверждали, что "народ-богоносец" — просто миф, и ничего больше. Ибо не мог такой народ построить первую в мире(!) империю с государственной религией под названием "воинствующий атеизм".

  6. kactroruc

    Александер-МХ живет в своем мире, который сам и придумал.Для него будет, очевидно, ужаснейшим открытием, что практически все операторы, работающие на торжествах, не пьют ибо сьемка — ответственнейшее дело. Увы, мил человек, я не пью вообще ибо не считаю, что добровольное помутнение сознания стоит трезвости ума. С женой у нас уже дело близится к серебрянной свадьбе и она хочет еще ребенка, к твоему ужасу, ибо ты писал, что и четверых моих детей для Украины много. Ты , наверное, пишешь свои "юморы" и умираешь со смеха, но, эти потуги способны рассмешить только тебя. На сайте "РвУ" с Мх-ой спорить пытались нормальные люди, напр. "православный", но на этом сайте пасется целая свора таких как ты и вы набрасываетесь хором на тех, кто думает не так как вы, потому спорить практически невозможно. Не спорить со мной ты обещал уже там уже 25 раз, если бы я писал бред, так бы и было, но тебя цепляет каждый раз что-то и понеслось… 25 комментов залпом.
    А приход Антихриста мы готовим, не замалчивая правду о зверствах Сталина, Бандеры, инквизиции, а поливая грязью тело Христово, т.е. Церковь, чем ты успешно занимаешься сразу на нескольких сайтах под разными никами.
    По теме: писатель Михаил Веллер однажды сказал: "Сталин — это мы". И не нужно, Александер — МХ, бросаться к клавиатуре и лихорадочно печатать: "да это вы". Как в теле человеческом находятся раковые клетки, так и в душе каждого из нас сидит Сталин. Смог бы ты, Лаэртид, если бы у тебя появилась возможность делать все, что вздумается — совершать любые поступки БЕЗНАКАЗАННО и даже убивать кого угодно — смог ли бы удержаться от беззаконных поступков? Это тебе не в жертву Россию принести… Александер — МХ, а ты? Осуждая Сталина не осуждаешь ли ты подсознательно невозможность пребывать на месте Сталина?. Ведь у тебя много общего с ним. Например, твои слова адрессованные мне: "Ненавижу тебя… Ты — враг Украины" Знакомо, правда? Враг Украины, враг народа… Или "…пусть сдохнут твои щенки" /это о моих детях/.Как насчет " сын за отца не отвечает"? В случае с тобой я практически уверен, что дай тебе возможность побыть Сталиным, 700 тыс. не обошлось бы. А какие гонения ты устроил бы на Церковь.
    " Сталин — это мы"… Вот в чем ужас… Я не выделяю себя из этого "мы". Не знаю, чтобы я делал на месте Сталина. Безнаказанность всегда порождает чудовищь…
    Что касается канонизации Сталина… Не стоит такой вопрос в РПЦ, как и о канонизации Распутина, Иоанна Грозного. Эта канонизация существует лишь в воспаленном мозгу кучки мракобесов во главе с Кауровым, Диомидом и пр. экстремистами от православия.
    И еще…Я прошу прощения, Лаэртид, но я хотел бы перефразировать твой вопрос о Навуходоносоре / ибо он задан русским о России/ для наших т.н. "патриотов": Способны ли вы ради Христа пожертвовать своей государственностью, принести в жертву Украину во имя Христа, для единства Церкви /как тела Христова/?

  7. Лаэртид

    Прошу прощения за жесткую лексику, но уж сильно за душу взяло то, что пишут люди о вещах, в которых они абсолютно не компетентны.

  8. Лаэртид

    Игорь, это в "Антиформалистическом райке" Шостакович воспевал Сталина? Вы бы хоть погуглили это название для начала. Смешно, ей-Богу! И про статью "Сумбур вместо музыки" в газете "Правда" Вы тоже не слышали? Там поливается грязью и композитор и его гениальная опера, которая до сих пор с успехом идёт в лучших театрах мира. Представьте — написать гениальное произведение и прочитать в Самой Главной Газете Страны, что опера эт — ПОЛНОЕ ДЕРЬМО. Говорят, он после этого был на грани суицида, во всяком случае, больше ни одной оперы в своей жизни не написал, хотя точно известно, что собирался. Кстати, все три моих вопроса, адресованные Вам и сочувствующим, по-прежнему остаются без ответа.

  9. Игорь

    Даю много цитат для понимания позиции западных лидеров:

    Передавая свое впечатление на реакцию Сталина при рассмотрении им плана операции «Торч» по высадке союзников в Северной Африке в 1942 году, Черчилль отметил следующую особенность стратегического мышления Сталина:

    «Я затем точно разъяснил операцию «Торч». Когда я закончил свой рассказ, Сталин проявил живейший интерес… Сталин, по-видимому, внезапно оценил стратегические преимущества «Торч». Он перечислил 4 основных довода в пользу «Торч». Во-первых, это нанесет Роммелю удар с тыла; во-вторых, это запугает Испанию; в-третьих, это вызовет борьбу между немцами и французами во Франции; в-четвертых, это поставит Италию под непосредственный удар.
    Это замечательное заявление произвело на меня глубокое впечатление. Оно показало, что русский диктатор быстро и полностью овладел проблемой, которая до этого была новой для него. Очень немногие из живущих людей смогли бы в несколько минут понять соображения, над которыми мы так настойчиво бились на протяжении ряда месяцев. Он все это оценил молниеносно»
    (У. Черчилль. Вторая мировая война. Т. 4. М., 1955, с. 477-478).

    В ходе войны Сталин многократно проявлял способность блестяще разрешать сложнейшие проблемы, когда сплетались в один узел военно-политические, стратегические, дипломатические и психологические факторы. Следует согласиться с Черчиллем, который сказал: «Большое счастье для России было то, что в годы тяжелых испытаний Россию возглавлял гений и непоколебимый полководец И. В. Сталин».

    Участник переговоров о военном сотрудничестве союзников британский фельдмаршал Б. Монтгомери впоследствии писал: «…Сталин почти не делал ошибок… Он обладал поразительным стратегическим чутьем, и я не помню, чтобы он сделал хоть один ложный шаг в наших переговорах по стратегическим вопросам» (Цит. по: История второй мировой войны 1939 — 1045. В 12 т. Т. 10. М., 1979, с. 132).

    В воспоминаниях, изданных в 1962 году, министр иностранных дел Великобритании А. Иден, пожалуй, наиболее часто из западных политиков встречавшийся со Сталиным, писал: «Сталин изначально произвел на меня впечатление своим дарованием и мое мнение не изменилось. Его личность говорила сама за себя и ее оценка не требовала преувеличений. Ему были присущи хорошие естественные манеры, видимо, грузинского происхождения. Я знаю, что он был безжалостен, но уважаю его ум и даже отношусь к нему с симпатией, истоки которой так и не смог до конца себе объяснить. Вероятно, это было следствием прагматизма Сталина. Быстро забывалось, что ты разговариваешь с партийным деятелем… Я всегда встречал в нем собеседника интересного, мрачноватого и строгого, чему часто обязывали обсуждавшиеся вопросы. Я не знал человека, который бы так владел собой на совещаниях. Сталин был прекрасно осведомлен по всем его касающимся вопросам, предусмотрителен и оперативен… За всем этим, без сомнения, стояла сила» (Тhе Еdеn Меmоirs. Fасing thе Dictators. Lоndоn, 1962. р. 153).

    Джордж Кеннан, во время войны работавший в посольстве США в Москве, писал о Сталине: «Смелый, но осторожный, легко впадающий в гнев и подозрительный, но терпеливый и настойчивый в достижении своих целей. Способный действовать с большой решительностью или выжидательно и скрытно — в зависимости от обстоятельств, внешне скромный и простой, но ревниво относящийся к престижу и достоинству государства… Принципиальный и беспощадно реалистичный, решительный в своих требованиях в отношении лояльности, уважения и подчинения. Остро и несентиментально изучающий людей, Сталин мог быть, как настоящий грузинский герой, большим и хорошим другом или непримиримым, опасным врагом. Для него трудно было быть где-то посередине между тем и другим» ( «Диалог». 1996, № 10, с. 74).

    Бывший во время войны послом США в Москве А. Гарриман писал о И. В. Сталине: «Я нашел, что он лучше информирован, чем Рузвельт, более реалистичен, чем Черчилль, и в определенном смысле наиболее эффективный из военных лидеров».

    Корделл Хэлл, государственный секретарь США в годы войны, отмечал: «Сталин — удивительная личность. Он наделен необыкновенными способностями и разумом, а также умением схватывать суть практических вопросов. Он один из тех лидеров, наряду с Рузвельтом и Черчиллем, на плечи которых ложится такая ответственность, какой не будет знать ни один человек в ближайшие 500 лет».

    Известный английский общественный деятель, ученый и писатель Чарльз Сноу опубликовал в 1967 году девять портретов-эссе о самых великих личностях XX века. Свою портретную галерею он завершил эссе о И. В. Сталине. Отдавая должное его историческому величию, Ч. Сноу поставил И. В. Сталина выше своего единоплеменника У. Черчилля.

    Видный французский ученый, писатель и общественный деятель Роже Гароди имел все основания недавно заявить: «…когда Сталин говорил в 1931 году: «Если мы не будем производить 10 миллионов тонн стали в год, то меньше чем за 10 лет нас раздавят», он был прав. Десять лет, то есть 1941 год. Если бы он тогда не совершил то невероятное усилие, которое, действительно, с человеческой точки зрения, стоило очень дорого, мы бы сейчас жили в эпоху Освенцима… В определенных исторических условиях сначала нужно делать то, что необходимо, даже если это будет стоить больших человеческих усилий. Я считаю, что с человеческой точки зрения сталинизм стоил нам очень дорого, но надо также сказать и о том, что если Европа свободна сегодня, так это благодаря Сталинграду» ( «Завтра». 1998, № 8).

Добавить комментарий