Вера и наука
К вопросу о необходимости борьбы с "эволюционизмом"
I. Введение.
1. Постановка вопроса.
В наше время необходим диалог Церкви и современного общества, в том числе диалог с представителями культуры и науки. Идя этим путем, Церковь обретает возможность не только плодотворно сотрудничать с государством в вопросах духовно-нравственного просвещения и воспитания, но и обратиться с проповедью к современной молодежи. О том, что такой диалог уже начался свидетельствует не только официальная позиция Церкви явленная в постановлениях Архиерейского Собора 2004 года, но и деятельность Синодальной Богословской комиссии Русской Православной Церкви. Однако, пока мы не наблюдаем в церковной печати серьезного развития философского-богословского диспута по вопросам взаимоотношения современного научного знания и вероучения Православной Церкви.
В данной статье мы постараемся методологически взглянуть на проблему "религия и наука" и обосновать право православных христиан иметь воззрения, соответствующие современному научному знанию, в том числе и "эволюционные". Преимущественно об "эволюционизме" как наиболее спорном и сложном вопросе и пойдет речь в дальнейшем. Мы не сможем решить его в полноте на этих страницах. Мы постараемся показать, как Церковь смотрит на разномыслия, на взаимоотношения научного сообщества и научного знания с церковным сообществом и православным вероучением.
2. Вопросы "эволюционизма" в наше время.
Церковь во все времена призвана осуществлять призыв Самого Христа: "Итак идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа, уча их соблюдать все, что Я повелел вам; и се, Я с вами во все дни до скончания века. Аминь" (Мф. 28: 19-20). Этот призыв осуществляется в наше время прежде всего в деле миссии и катехизации, которые по определению, предполагают некоторый риск на который сознательно шли и идут проповедующие Евангелие. Основная цель указанных служений заключается в том, чтобы пробудить в человеке желание спастись, доверие к Богу и Церкви. Наш Бог - Бог живой, любящий нас, Он наш истинный Отец. Именно к встрече, и более того, к жизни с живым Личным Богом мы и призваны подвести человека. Жизнь человека в Церкви - это всегда чудо, а также личная тайна и личный подвиг.
Протопресвитер Александр Шмеман так говорил об этом в своей беседе "О личном опыте веры": "В наши дни очень часто говорят о вере, о религии, о христианстве прежде всего в плане безличном, объективном, догматическом. Не только враги религии, но и сами верующие привыкли рассуждать о том, как и чему учит христианство, что и как утверждают верующие. Между тем вера по самой природе и сущности своей есть нечто глубоко личное, и только в личности и личном опыте она и живет по-настоящему. Только тогда, когда то или иное учение Церкви, тот или иной догмат, то есть утверждение некой истины, становится моей верой и моим опытом и, следовательно, главным содержанием моей жизни, только тогда вера эта живет.
Если вглядеться и вдуматься в то, как совершается передача веры от одного человека к другому, то очевидным становится, что по-настоящему убеждает, вдохновляет и обращает именно личный опыт. В христианстве же это особенно важно потому, что христианская вера, на глубине своей, есть личная встреча со Христом, принятие в конце концов не того или иного учения или догмата о Христе, а Самого Христа. Христианство, иными словами, предельно лично. Это совсем не значит, что оно индивидуалистично, ибо встречают, узнают, любят люди Одного и Того же Христа. Это значит, тем не менее, что Христос обращен к каждому, и каждая вера, вера каждого, будучи укоренена в общей вере, вместе с тем и единственна.
Напомнить же это важно, потому что в наши дни враги веры пытаются свести спор о вере и о религии к какому-то научному спору, разбить верующих научными аргументами. Если бы речь шла об объективно познаваемом явлении природы, тогда, как в этом научном, лучше же сказать, ложно-научном плане, все то, что утверждают христиане как содержание своей веры, действительно недоказуемо. Для них, однако, оно и не требует никаких доказательств. Ибо оно для них - в их опыте. Они знают непосредственно реальность этого опыта, как знает человек в себе реальность любви, восхищения, жалости, сострадания. А это значит, что если веру нельзя доказать, то о ней можно рассказать.
Таким рассказом о вере, а не научной сводкой о фактах, является, в сущности, и само Евангелие. Это передача теми, кто видели и слышали Христа, и поверили Ему, и полюбили Его так, что Он стал их жизнью, - передача ими именно своего опыта. И потому и остается Евангелие навеки живым, потому-то и ударяет прямо в сердце, тогда как философские и богословские трактаты так часто оставляют и ум и сердце холодными" [24].
Мы убеждены, что именно в Церкви, орошаемой Божьей любовью и Божьей благодатью человек полноценно, неповторимо, раскрывает себя как личность. Мы убеждены, что именно Церковь как тело Христово дает возможность человеку обрести истинно свое, уникальное место перед Богом и людьми. Жизненный путь человека как путь личных отношений с Богом и людьми не может быть регламентирован извне, пусть даже священнослужителями. Этот путь может совершаться только в свободе и ответственности.
Об этом в свое время прекрасно писал протоиерей Василий Зеньковский: "Врастание личности в Церковь должно для нас начинаться не с подчинения авторитету Церкви, а с любви к ней: подчинение церковному разуму есть выражение нашего срастания с Церковью, а не условие его. Не в отказе от индивидуальной свободы во имя авторитета преодолевается то темное начало в духовной сфере, которое знаменует силу греха в нас, а через свободу только и возможно это преодоление. <...>
Личность должна осознать, что правда и сила ее своеобразия раскрывается лишь через Церковь, но это сознание не может стать плодотворным, если оно не вырастает изнутри, из глубины сердца. Через сознание или волевое решение не осуществляется в нас живая связь с Церковью, не просветляется глубина души, все дело в повороте сердца к Церкви. Дело не в "авторитете" Церкви, а в ее правде, в ее свете и благодати и если сердце почует это в Церкви, она становится и "авторитетом" для него, но не обратно! Если могут быть случаи, когда через сознание, через подчинение авторитету Церкви начинается освящение души, то это, конечно, связано не с действием этого внешнего подчинения авторитету на душу, а с благодатным действием самой Церкви, дыхание которой освящает душу и там, где имеет место неправильный подход к Церкви" [10].
На Вселенских Соборах Церковь мудро очертила границы того образа жизни, который соответствует званию христианина. В истории Церкви мы не видим ни одного случая, когда всем христианам предлагалось жить "как один" и строить жизнь "под копирку". Из истории догматических учений мы видим, что Церковь никогда не предлагала людям одинаково мыслить. Она определила мировоззренческие (догматические) и жизненные (канонические) границы, в которых человек остается христианином. Понятно, почему это так. Жизнь христианина - это личный опыт богообщения, который не поддается формализации, так же как отношения любящей матери и ее сына.
В Евангелии есть удивительные слова Христа. Господь, с одной стороны говорит: "Кто не со Мною, тот против Меня; и кто не собирает со Мною, тот расточает" (Мф. 12: 30), с другой стороны, он говорит апостолам: "Кто не против вас, тот за вас" (Мк. 9: 40). Оказывается, главное быть единодушным во всем с Самим Христом, что касается апостолов, то главное не противоборствовать им, при этом в чем-то несогласие с ними. Говоря об иерархии христианских ценностей, необходимо отметить, что наивысшей ценностью в Церкви является Господь Иисус Христос. Вся остальная церковная жизнь направлена ко Христу и имеет значение лишь в той степени, в которой позволяет к Нему приобщиться благодатью Святого Духа. Средствами приобщения являются Таинства Церкви и жизнь по Евангелию. Что касается иных сторон церковной жизни, то в главном должно быть единство, во второстепенном - разнообразие, и во всем любовь.
Современный христианин, желающий свидетельствовать о Христе и содействовать воцерковлению своих современников может, говоря в общем, пойти двумя путями. Первый - путь творческого осмысления своей веры, путь христианина-философа, осознающего, что догматические сокровищницы Святой Церкви не есть кладезь готовых ответов на все вопросы и отчеканенных формул на все случаи жизни. Священное Писание ясно очерчивает основы христианской веры и церковной жизни. Однако в истории Церкви эти основы оформлялись в те или иные, обусловленные культурными, общественными, социальными и прочими (вплоть до климатических) факторами традиции. Для того, чтобы помочь нашему современнику понять значение той или иной стороны церковной жизни, миссионеру и катехизатору совершенно необходимо не только раскрыть христианские ценности в их иерархическом строе, но и правдиво ответить на вопросы о происхождении и значении той или иной стороны христианской. Православный миссионер не избавлен от необходимости выйти на дорогу поиска. Совершенно понятно, что отправной точкой будет с одной стороны, его опыт богообщения, явленный прежде всего в Таинствах Церкви, с другой стороны, Священное Писание, Символ веры, святоотеческое наследие. Христианин-философ призван жить в Церкви, честно осмысляя свою жизнь, жизнь Церкви и жизнь окружающего мира. Понятно, что задача христианина-философа не в том, чтобы буквально согласовывать или сопоставлять истины веры другим истинам, его задача выразить в доступных современникам понятиях и образах истину своей веры и явить доступное их разумению осмысление христианского опыта жизни в Церкви. Поскольку главным объектом догматического опыта является Иисус Христос, можно сказать, что вся христианская философия - это лишь умозрительное истолкование христологического догмата, призванное помочь обрести опыт встречи и жизни с живым и личным Богом.
Другой путь заключается в стремлении приобщить окружающих людей, исключительно к святоотеческому наследию Церкви, появившемуся большей частью в "золотой век" православия (IV - XI вв). При этом, как правило, какое либо современное церковное творчество отвергается. В основе этого стремления, видимо, лежат две мысли. Первая заключается в том, что главное - приобщение к церковной идеологии, которая является гарантом истинной православности. Вторая - в том, что Церковь в те далекие времена великих богословских споров решила все ключевые вопросы и определила незыблемую и правильно-спасительную. С тех пор никаких принципиально новых богословских трудностей быть не может, поскольку на любой вопрос уже имеются ответы. Трудность заключается в том, что идеология сама по себе (даже при условии, что она верна) не дает возможности обрести образ жизни. Она, может указать вектор, дать проект, но она не даст тот материал из которого плетется ткань жизни. Эти жизненные нити необходимо не только найти самому из окружающей (в том числе и из церковной) культуры, но вплести их в свою жизнь. Игнорирование этого ключевого принципа приводит к тому, что данный подход, как показывает опыт порождает стремление ограничить философско-богословское творчество в Церкви даже на миссионерском поприще.
Сторонники этого пути, исходя из благих побуждений, направляют свои силы не только на охрану и защиту церковного истинно отеческого учения от вторжений, но и проявляют свою активность в противостоянии тем, кто стремиться осуществлять миссию Церкви в творческом христианско-философском ключе. К сожалению, обличительно-поучительный тон сторонников этого пути не приводит к желаемым результатам - в миссии Церкви они как правило не участвуют, да и вторжения в вероучения Церкви не иссякают. В результате сторонники такого подхода жестко и не диалогично противопоставляют свое понимание Церкви и Православия всему в окружающем мире.
У этого пути много негативных последствий и для внутренней и для внешней жизни Церкви. Как нам кажется, самым пагубным из них является стремление отгородить Церковь от современного общества (от культуры и науки) и сделать Ее замкнутой и маргинальной, похожей на гетто.
Для воцерковляющейся молодежной аудитории некоторые второстепенные вопросы занимают неподобающее им место. Например, вопросы взаимоотношения современной культуры и церковной традиции, научного знания и православного вероучения из разряда естественных, и естественно же решаемых, задач перешли в разряд военных конфликтов. Часто миссионеры ведут самую настоящую войну, где полем боя давно стала не граница между Церковью и миром, а территория "мира сего". Они ошибочно пытаются активными выпадами показать греховность и гнусность всей современной культуры и научного знания (в том виде в котором мы его знаем), поскольку многое в них не соответствует церковным меркам.
У многих людей отсутствует понимание иерархии христианских ценностей. Это является одной из причин того, что за двадцать лет возрождения церковной жизни в нашей стране дело миссии и катехизации не только не смогло развиться, но и более того, в этих областях остались и умножились те проблемы, о которых писал в 1994 году протоиерей Глеб Каледа в статье "Задачи, формы и структуры катехизации в Русской Православной Церкви в современных условиях".
"К сожалению, иногда приходится встречаться с проявлениями псевдоправославного чванства, глубоко чуждого христианству. <...> Выступает, например, священник перед научным коллективом, а свое выступление начинает словами о том, что "наука - это плод падшего ума". Другого священника пригласили рассказать о значении духовности в образовании на встрече с ректорами вузов. Свое выступление он начал с заявления, что-де, мол, рассуждать о духовности с людьми, не признающими существования Бога, - это бессмысленно, ибо нельзя говорить о духовности, не признавая существования Святаго Духа. Первый священник неправ по существу и по форме, второй - только по форме. <...>
Второй священник прав по существу, но он должен был бы сказать о том, что Церковь и атеисты имеют разное понимание духовности, но сегодня, чтобы иметь взаимопонимание, будем относить к духовности стремление человека к Правде, к Истине, ко всему тому, что возвышает нас над заботами о хлебе насущном, над эгоизмом и повседневной суетой. После таких слов раскрываются сердца слушателей, появляется контакт, заинтересованность, взаимопонимание между лектором-священником и слушателями-атеистами. Кое с кем из них можно уже будет разговаривать и на более высоком и глубоком уровне. <...>
Со скорбью следует отметить, что некоторые лекции так называемых православных деятелей имеют антирелигиозный эффект. На одну лекцию пришли ученые биологи, а читающий ее начал поносить не только дарвинизм уровня середины XIX в., но и вообще всякие представления об эволюции и уверенно заявил о существовании закона неизменяемости видов <...>.
Биологи, пришедшие на лекцию, заявили, что им стало ясно, что такое религиозное мировоззрение и на такую безграмотность они больше ходить не будут, а колеблющийся между верой и неверием студент-медик сказал, что его больше на православное чтиво не загонишь и вопросы религиозного мировоззрения для него решены.
Православный лектор должен быть по своему духу глубоко церковным и богословски эрудированным человеком и владеть современными научными данными той области, о которой он говорит. Очень опасны для лектора безграмотная категоричность и самоуверенность, попытки по Библии формулировать теоремы евклидовой геометрии. <...>
К сожалению, не всегда отцы-настоятели достаточно вдумчиво подходят к подбору преподавателей для своих воскресных школ. Известны случаи, когда "директорами" таких школ назначались лица с еретическими кое в чем воззрениями, а преподавателями - малосведующие в светских науках - даже в объеме школьной программы - люди, утверждавшие, например, что медицина доказала, что у мужчин 27 ребер, а у женщин 28 и таким образом очевидно, что женщина сотворена из ребра мужчины; подобные "знатоки" используют разного рода невежественные аргументы.
Такие лица способны только дискредитировать идею воскресных школ и опорочить Церковь в массовом сознании как скопище безграмотных людей. Благодарение Богу - в большинстве церковных школ преподают лица достаточно высокой эрудиции, являющиеся преданными членами Церкви." [7]
Мало кто задумывается над тем, какие последствия приносит насаждение в школах лженаучных антиэволюционных теорий. Например, в известном техническом институте есть кафедра теологии. В рамках обучения, студентам насаждается не только грубая лженаучная антиэволюционная критика, но даже и так называемая "телегония". Как же должен себя чувствовать студент технического вуза, которому прямо заявляется о несостоятельности науки и предлагается отказаться от здравого смысла? Известны случаи когда в рамках крайних "креационных" воззрений детей приучают ненавидеть как еретиков тех учителей, которые придерживаются эволюционных воззрений и иметь двойственность мышления. Сейчас подавляющее большинство людей воспитаны в научно-ориентированной традиции. Эта традиция последние 10 лет фактически не связана с советской идеологией, что подтверждает ее идентичность научного знания по всему миру. Человеку занявшему воинственную позицию по отношению к культуре, к науке и отвергающему научное знание не доступен путь в те слои общества, которые способны повлиять на жизнь нашей страны и Руской Церкви.
Осмысляя общие причины разделений в христианском мире, А.И. Осипов в одной из своих статей своей рассуждает о путях преодоления разделений. "В конечном счете ни у кого не вызывает сомнений и все принимают классическое правило истинных взаимоотношений Церквей святого Викентия Лиринского: "In necessariis - unitas, in dubiis - libertas, in omnibus - haritas. В главном - единство, во второстепенном - свобода, во всем - любовь". Но основная проблема в том и состоит, что христианским Церквям, долгое время находившимся в разделении, теперь очень трудно достичь согласия в вопросе: что считать главным, а что второстепенным?" [7]. Несмотря на то, что речь у А.И. Осипова идет о б отношениях между церквями, указанный им принцип вполне применим и к внутрицерковным проблемам. К сожалению, общецерковной позиции, хоть как-то определяющей главное и второстепенное в отношении научного знания также до сих пор не существует.
2. Методология вопроса.
Известный английский христианский писатель Клайв Льюис в своей статье "Похороны Великого Мифа" предложил методологический принцип и терминологию, способные лечь в основу дальнейших рассуждений.
Вот что он пишет:
" ... я намерен устроить панихиду по Великому Мифу девятнадцатого - начала двадцатого столетия <...>
Под Великим Мифом я подразумеваю ту картину реальности, которая возникла в вышеуказанный период - не логически, но как образ - в результате самых замечательных и, так сказать, самых расхожих теорий истинных ученых. <...>
Миф же собран из разных научных теорий, "дополненных и исправленных" в соответствии с эмоциональными запросами. Это - плод народного воображения, подстегиваемого природной страстью к ярким впечатлениям.
Главная идея Мифа - то, что верящие в него называют "Эволюцией" или "Теорией развития", "Теорией происхождения"... Я не хочу сказать, что эволюционная доктрина, с которой имеют дело биологи-практики - тоже миф. Это настоящая научная гипотеза. Но мы должны четко различать теорию эволюции как биологическую теорему и популярный эволюционизм, каковой и является Мифом. <...>
Популярный Эволюционизм или Учение о Развитии отличается по сути от Теории Эволюции настоящих биологов. Для биолога Эволюция - это гипотеза. Она объясняет больше фактов, чем любая другая из тех, что сейчас имеются в наличии, и, таким образом, будет приниматься, если (или пока) не появится другая гипотеза, объясняющая больше фактов с меньшей степенью допущения. По крайней мере, мне кажется, именно так ее понимает большинство биологов. <...>
Однако в Мифе нет места гипотезам <...>
В науке Эволюция - теория изменений, в Мифе - факт улучшений. <...>
... для ученого Эволюция чисто биологическая теорема, которая касается органической жизни на нашей планете и пытается объяснить некоторые изменения в этой сфере. Она не выдвигает ни космогонических, ни метафизических, ни эсхатологических положений. Исходя из того, что мы обладаем разумом, которому можем доверять, исходя из того, что органическая жизнь существует, теория пытается объяснить, к примеру, как случилось, что вид, который когда-то имел крылья, утратил их. Она объясняет это негативным воздействием окружающей среды, выражающимся в сериях малых отклонений. Сама по себе она не объясняет происхождение органической жизни или этих отклонений, и не делает предметом обсуждения происхождение и ценность разума. Она может рассказать нам, как развивался мозг, посредством которого действует разум, но это - совсем другое дело. Еще меньше она претендует на объяснение того, как возникла Вселенная, что она из себя представляет и куда движется. Но Миф далек от подобной скромности. Превратив для начала теорию изменений в теорию улучшений, он затем сделал из нее космическую теорию. Не только наземные организмы, но и все движется "вперед и вверх". Разум "развился" из инстинкта, добродетель - из комплексов, поэзия - из страстных воплей и хрипов, цивилизация - из варварства, органическое - из неорганического, Солнечная система - из звездного бульона или дорожной пробки. И, напротив, разум, добродетель, искусство и цивилизация, так, как мы их представляем - всего лишь наброски, или зачатки, гораздо более прекрасных вещей - может быть, даже самого Божества. Для Мифа "Эволюция" (как ее понимает Миф) - это формула всего бытия. Существовать - означает двигаться от состояния "почти нуля" к состоянию "почти бесконечности". Для тех, кто взращен этим Мифом, кажется совершенно нормальным, естественным и явным то, что хаос обязан обернуться порядком, смерть - жизнью, невежество - знанием. И здесь мы получаем Миф в самом расцвете. Это - одна из самых волнующих и трогательных драм человечества, какие только можно представить" [18].
Дополнить указанное методологическое разделение нам помогут рассуждения протоиерея Глеба Каледы, написанные им в конце 80-х годов прошлого столетия и опубликованные в книге "Домашняя Церковь".
"Преп. Ефрем Сирин писал: "Что мы видим в природе, тому же учит Писание. И природа и Писание, если правильно будем вникать, показывают одно и тоже". Кажущиеся противоречия между ними наступают тогда, когда мы неправильно читаем либо Великую Книгу Природы, либо Библию, либо обе вместе.
Примеров такого неправильного прочтения обеих книг можно приводить довольно много. Оно проистекает из нескольких причин: 1) из-за сознательного богоборчества и стремления во что бы то ни стало опровергнуть религию; 2) из-за неумения видеть различия понятийной базы в современной науке, в современной литературе и в культуре древнего мира библейской эпохи; 3) из-за непонимания соотношений между мировоззрением, миропредставлением и идеологией.
1. Первая причина не требует особого объяснения. Отметим только, что чем больше у кого-то ненависти к религии, тем меньше он обнаруживает элементарных знаний о ней и в тем больших масштабах искажает факты.
2. Значение слов и содержание понятий меняются от эпохи к эпохе, а в науке иногда даже в течение десятилетий. Нередко одновременно существующие научные школы в один и тот же термин вкладывают разное содержание. <...>
3. Мировоззрение - это общее принципиальное осознание сущности мира, его Начала начал и конца, положения человека в мире. Мировоззрение определяет характер личностного отношения человека к миру и себе подобным, смысл его жизни.
Миропредставление - результат наблюдений за конкретными эмпирическими феноменами мира, результат умозрений и практической деятельности, сумма знаний о законах и закономерностях в природе, о строении материи и т. д. Иными словами, мировоззрение - это общее духовное, а отчасти и душевно-умственное восприятие человеком мира и его начал, а миропредставление - это логико-рационалистический синтез сведений о природе и обществе. Содержание и качество этого синтеза зависят от количества имеющихся фактических данных и разработанности логико-аналитического аппарата, которыми обладает человечество в разные эпохи своего исторического развития либо тот или другой индивид в силу его способностей и образования.
Мировоззрение современных христиан - то же, что мировоззрение свт. Василия Великого и апостола Павла, но наше миропредставление отличается не только от их миропредставления, но и от взгляда людей начала XX века.
Идеология - это способ логически обосновать и защитить свои групповые экономические или политические интересы. По своей сути идеология направлена не на постижение истины, а на удовлетворение и обеспечение глобальных или региональных эгоистических интересов отдельных групп, сообществ, народов.
Христианство как религия и мировоззрение пережило смену многих научных миропредставлений и прошло через несколько общественно-экономических формаций, принимая во внимание их идеологии постольку, поскольку они затрагивают духовное состояние членов Церкви.
К сожалению, существование трех указанных категорий сознания обычно не учитывается и не анализируется, как и соотношение между ними, а между тем это очень важная проблема современной гносеологии. Путаница между этими категориями и попытки их слияния приводили в прошлые века и в новейшее время к трагическим последствиям" [20].
Дополним слова о. Глеба небольшой цитатой из книги современного педагога Л.В. Суровой. "Напомним, мировоззрение - это целый комплекс признанных и исповедуемых, если можно так выразиться, понятий, руководящих всем поведением человека, - понятий не бытовых, а философских, онтологических. Это вопросы жизни и смерти, понимание природы мира и человека, смысла его жизни. Мировоззренческая основа личности может не декларироваться, но она есть у всех взрослых людей, это их духовная система координат... " [25].
Мы убеждены, что основной раздор происходит из-за непонимания предложенного методологического различения "эволюционизма" как достояния научного знания (миропредставленческая категория) и "эволюционизма" как "мифа" (мировоззренческая категорией). При этом следует учитывать и существование такого явления как сциентизм, то есть исповедание самодостаточности науки и единственной подлинности и полноты научного знания.
Основной вопрос состоит в том, насколько и в каком качестве т.н. "эволюционизм" вплетен в мировоззрение православных христиан, допускающих принятие научного взгляда на мир и его становление, насколько "эволюционизм" может определять смысл жизни и ценности христиан, в соответствии с которыми они строят свою жизнь. Для нас остается загадкой, на основании чего противники эволюционных взглядов настоятельно отказывают "эволюционизму" быть частью миропредставлениия христиан и считают, что всегда и для всех эволюционизм является частью сциетнтического мировоззрения или, в соответствии с определением К. Льюиса, является только и единственно "мифом" определяющим мировоззрение. Определить, чем для конкретного человека является "эволюционизм", можно только поняв, как сам этот человек смотрит на это явление, и какое место в его мировоззрении оно занимает. В системе миропредставления христианина вполне возможны эволюционные взгляды как достояние научного знания.
Если мы учтем предложенное методологическое различение, то вполне естественными и понятными станут слова дьякона Андрея Куравева: "Открыто идти на конфликт с научными мнениями стало возможным только в нашей ситуации fin du siecle. В конце нашего века антинаучные высказывания стали совершенно безнаказанны. Неоязычники, маги, оккультисты не стесняются высказывать самые дикие идеи. <...> Массовое упоение иррационализмом делает вполне рыночным товаром и протестантский буквализм <...> Но в православии нет ни текстуального, ни доктринального основания для отторжения эволюционизма. Не имеет для православных смысла и потакать общественной моде на иррационализм (любой иррационализм в конце концов сработает в пользу оккультизма и против Церкви). Тем не менее, и в православной среде звучат голоса в пользу радикального отторжения любой формы эволюционизма" [6].
II. Об отношении Церкви к разномыслию в вопросах становления мира и развития жизни
Рассмотрим этот вопрос системно. Для начала посмотрим отношение Церкви к разномыслию.
1. Свидетельство Нового Завета:
а) притча о плевелах.
Царство Небесное подобно человеку, посеявшему доброе семя на поле своем; когда же люди спали, пришел враг его и посеял между пшеницею плевелы и ушел; когда взошла зелень и показался плод, тогда явились и плевелы. Придя же, рабы домовладыки сказали ему: господин! не доброе ли семя сеял ты на поле твоем? откуда же на нем плевелы? Он же сказал им: враг человека сделал это. А рабы сказали ему: хочешь ли, мы пойдем, выберем их? Но он сказал: нет, - чтобы, выбирая плевелы, вы не выдергали вместе с ними пшеницы, оставьте расти вместе то и другое до жатвы; и во время жатвы я скажу жнецам: соберите прежде плевелы и свяжите их в снопы, чтобы сжечь их, а пшеницу уберите в житницу мою (Мф. 13: 24-30 );
б) и они пошли и вошли в селение Самарянское; чтобы приготовить для Него; но там не приняли Его, потому что Он имел вид путешествующего в Иерусалим. Видя то, ученики Его, Иаков и Иоанн, сказали: Господи! хочешь ли, мы скажем, чтобы огонь сошел с неба и истребил их, как и Илия сделал? Но Он, обратившись к ним, запретил им и сказал: не знаете, какого вы духа; ибо Сын Человеческий пришел не губить души человеческие, а спасать (Лк. 9: 52-56);
в) рабу же Господа не должно ссориться, но быть приветливым ко всем, учительным, незлобивым, с кротостью наставлять противников, не даст ли им Бог покаяния к познанию истины, чтобы они освободились от сети диавола, который уловил их в свою волю (2Тим. 2: 24-26);
г) умоляю вас поступать достойно звания, в которое вы призваны, со всяким смиренномудрием и кротостью и долготерпением, снисходя друг ко другу любовью, стараясь сохранять единство духа в союзе мира (Еф. 4: 1-3);
д) будьте всегда готовы всякому, требующему у вас отчета в вашем уповании, дать ответ с кротостью и благоговением (1 Петр. 3: 15);
е) Мудр ли и разумен кто из вас, докажи это на самом деле добрым поведением с мудрою кротостью (Иак. 3: 13);
ж) слышу, что, когда вы собираетесь в церковь, между вами бывают разделения, чему отчасти и верю. Ибо надлежит быть и разномыслиям между вами, дабы открылись между вами искусные (1Кор. 11: 18-19);
з) Плод же духа: любовь, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, вера, кротость, воздержание (Гал. 5:22-23);
2. Канонические церковные правила, имеющие непосредственное отношение к нашей дискуссии:
а) Второй Вселенский собор. В правиле 6 читаем: "Еретиками же именуем как тех, которые издавна чуждыми церкви объявлены, так и тех, которые после того нами анафеме преданы; кроме же сего и тех, которые хотя притворяются, будто веру нашу исповедуют здраво, но которые отделились, и собирают собрания против наших правильно поставленных епископов".
То есть еретиками принято называть:
а) тех, кто издавна чуждыми церкви объявлены;
б) тех, кто после II Вселенского собора иными церковными соборами (!)преданы анафеме;
в) тех, кто притворяется, что нашу веру исповедуют здраво, но на самом деле отделился и собирает собрания против наших правильно поставленных епископов.
Отсюда очевидно, что так называемый "эволюционизм" может стать ересью, если его последователи, притворяясь, будто нашу веру исповедуют здраво, отделятся, и будут собирать собрания против правильно поставленных епископов. Таким образом, любой человек, имеющий некоторые заблуждения (если это доказано), никак не может быть объявлен еретиком или неправославным, пока не отделится и не соберет противных собраний.
Применительно ко всем кого обвиняют в ересях (об этом будет говориться ниже) сторонники охранительно-поучительного подхода к воцерковлению ничего подобного не смогли доказать. Были попытки доказать, что некоторые члены Церкви имеют неправые суждения по определенным вопросам. Но никто из так называемых "эволюционистов" никогда не противопоставлял себя Церкви и не собирал собраний.
б) Церковные правила предписывают порядок принятия обвинения. IV Вселенский собор, правило 21: "От клириков, или мирян, доносящих на епископов, или на клириков, не принимати доноса просто и без исследования: но предварительно изведывати общественное о них мнение".
Правила Карфагенского собора говорят, что обвинение против пресвитера может быть принято и рассмотрено 6-ю епископами. В 29-м правиле читаем: "Аще пресвитеры, или диаконы обвиняемы будут: то, по собрании узаконенного числа из ближних мест избираемых епископов, которых обвиняемые вопросят, то есть, при обвинении на пресвитера шести, а для диакона трех, вместе с сими собственный обвиняемых епископ исследует принесенные на них обвинения, с соблюдением тех же правил, касательно дней и сроков, и исследования, и лиц обвиняющего и обвеняемаго. Дела же по винам прочих клириков един местный епископ да рассмотрит и окончит."
в) Но даже если все эти условия выполнены и что-то признано ересью и принято и рассмотрено обвинение в этой ереси, то тот же Карфгенский собор в правиле 77 определяет как относиться к обвиняемым. "По дознании и исследовании всего, пользе церковной споспешествовати могущего, по мановению и внушению Духа Божия, мы избрали за лучшее, поступати с вышеупомянутыми людьми кротко и мирно, хотя они беспокойным своим разномыслием и весьма удаляются от единства тела Господня. Таким образом по возможности нашей, да соделается совершенно известным для всех, по всем африканским областям, уловленных их общением и приязнью, каким жалостным заблуждением они себя связали. Может быть тогда, как мы с кротостью собираем разномыслящих, по слову апостола, "даст им Бог покаяние в разум истины, и возникнуть от диавольския сети, быв уловлены от него в свою его волю" (2 Тим. 2:25-26)".
III. Основные принципы отношения Церкви к современной науке:
а) из определения Архиерейского Собора о вопросах внутренней жизни Русской Православной Церкви 2004 года. В пункте 8 читаем: "Для развития свидетельства Церкви современному миру, обретения ею достойного положения в обществе и укрепления церковного авторитета, а также для развития богословия и образования, следует активизировать диалог и взаимодействие Церкви со светской культурой и наукой".
Комментируя это положение в одном из своих интервью Митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл отметил: "У нас сформировался еще в советское время некий стереотип, что существует объективная картина мира и что эта картина непременно материалистическая. Это неверно. Среди ученых очень много религиозных людей. Нужно только ясно понимать, что религия и наука - это разные сферы. Нельзя говорить о противоречии между религией и наукой так же, как нельзя говорить о противоречии между наукой и искусством. Почему-то никому в голову не приходит противопоставлять искусство науке, а вот религию науке противопоставляли, потому что таков был идеологический заказ. Поэтому то, что касается научной картины мира, эту научную картину мира разделяют сегодня и богословы, и иерархи, и верующие люди, потому что у современного человека именно такая, а не иная картина мира. Но при этом он остается верующим, религиозным человеком. Он признает Божественное начало во всей этой картине мира. И верит в то, что у человека есть возможность устанавливать контакт с этим началом" [45].
б) выдержки из основ социальной концепции Русской православной Церкви:
В главе XIV "Светские наука, культура, образование" читаем:
"Христианство, преодолев языческие предрассудки, демифологизировало природу, тем самым способствовав возникновению научного естествознания. Со временем науки - как естественные, так и гуманитарные - стали одной из наиболее важных составляющих культуры. К концу XX века наука и техника достигли столь впечатляющих результатов и такого влияния на все стороны жизни, что превратились, по существу, в определяющий фактор бытия цивилизации. Вместе с тем, несмотря на изначальное воздействие христианства на становление научной деятельности, развитие науки и техники под влиянием секулярных идеологий породило последствия, которые вызывают серьезные опасения <...>.
С христианской точки зрения, такие последствия возникли в силу ложного принципа, лежащего в основе современного научно-технического развития. Он заключается в априорной установке, что это развитие не должно быть ограничено какими-либо моральными, философскими или религиозными требованиями. Однако при подобной "свободе" научно-техническое развитие оказывается во власти человеческих страстей, прежде всего тщеславия, гордости, жажды наибольшего комфорта, что разрушает духовную гармонию жизни, со всеми вытекающими отсюда негативными явлениями. Поэтому ныне для обеспечения нормальной человеческой жизни как никогда необходимо возвращение к утраченной связи научного знания с религиозными духовными и нравственными ценностями. <...>
Научное и религиозное познание имеют совершенно различный характер. У них разные исходные посылки, разные цели, задачи, методы. Эти сферы могут соприкасаться, пересекаться, но не противоборствовать одна с другой. Ибо, с одной стороны, в естествознании нет теорий атеистических и религиозных, но есть теории более или менее истинные. С другой - религия не занимается вопросами устройства материи. <...>
Следует отметить и некорректность противопоставления религии и так называемого научного мировоззрения. <...>
Осмысление научных достижений и включение их в мировоззренческую систему может иметь сколь угодно широкий диапазон - от вполне религиозного до откровенно атеистического.
Хотя наука может являться одним из средств познания Бога (Рим. 1. 19-20), Православие видит в ней также естественный инструмент благоустроения земной жизни, которым нужно пользоваться весьма осмотрительно. Церковь предостерегает человека от искушения рассматривать науку как область, совершенно независимую от нравственных принципов. <...>
Признавая за каждым человеком право на нравственную оценку явлений культуры, Церковь оставляет такое право и за собой. Более того, она видит в этом свою прямую обязанность. Не настаивая на том, чтобы церковная система оценок была единственно принятой в светском обществе и государстве, Церковь, однако, убеждена в конечной истинности и спасительности пути, открытого ей в Евангелии. <...> Если культура противопоставляет себя Богу, становится антирелигиозной или античеловечной, превращается в антикультуру, то Церковь противостоит ей. Однако подобное противостояние не является борьбой с носителями этой культуры, ибо "наша брань не против плоти и крови", но брань духовная, направленная на освобождение людей от пагубного воздействия на их души темных сил, "духов злобы поднебесных" (Еф. 6. 12). <...>
Христианская традиция неизменно уважает светское образование.<...>
С православной точки зрения желательно, чтобы вся система образования была построена на религиозных началах и основана на христианских ценностях. Тем не менее Церковь, следуя многовековой традиции, уважает светскую школу и готова строить свои взаимоотношения с ней исходя из признания человеческой свободы. При этом Церковь считает недопустимым намеренное навязывание учащимся антирелигиозных и антихристианских идей, утверждение монополии материалистического взгляда на мир (см. XIV.1). Не должно повторяться положение, характерное для многих стран в ХХ веке, когда государственные школы были инструментами воинственно-атеистического воспитания. Церковь призывает к устранению последствий атеистического контроля над системой государственного образования. " [39]
в) из интервью Патриарха Московского и всея Руси Алексия II:
в Журнале "Природа" N1.1995 читаем: "В традиции Церкви есть временное и вечное. В разные века взгляды христиан на отдельные стороны мироздания, зависевшие от современных им находок науки, менялись. Они будут меняться и впредь по мере того, как развиваются знания человечества. <...>
Церковь отнюдь не противоречит стремлению науки к их изучению. Церковь может и желает сотрудничать в научном познании мира, взращивать плоды изысканий всех наук, в том числе астрономии. Да и большинство ученых-астрономов едины с пастырями Церкви в неприятии астрологических умопостроений.<...>
Я не разделяю ни мнения о противоречивости религии и науки, ни попытки унифицировать их в некой неясной общности. И наука, и Церковь служат ближнему, служат народу. Церковь и наука тесно взаимосвязаны: это подтверждают ученые - члены Церкви. Мы можем сотрудничать ради создания общества, живущего во внутреннем согласии и в гармонии с окружающей природой, основанного на приоритете нравственности во всех поступках, словах и мыслях. Этого ждет Господь, давший нам этот мир. Этого, осознанно или неосознанно, желает каждый из нас [40].
В интервью газете "Татьянин день" "Вера и наука помогают друг другу" читаем:
"Вопрос: Порой молодые люди считают, что Церковь отстала от жизни, не хочет идти в ногу со временем. Что бы Вы могли ответить на это?
Ответ: Я совершенно не согласен с такой постановкой вопроса, которая, по существу, была весьма характерной для атеизированных представителей естествознания прошлого века. Тогда открытия в этой области, олицетворявшей собой науку того времени, безапелляционно противопоставлялись всем основам христианского вероучения, и, прежде всего, церковному пониманию бытия Божия, происхождения мира и человека. Мы хорошо помним огульные обвинения в адрес Церкви при советской власти - в "серости", "мракобесии", во "вражде к науке". <...>
О какой несовместимости науки и религии может идти речь на сегодняшний день? Наконец, и в России происходит активный и плодотворный диалог с ведущими представителями науки, ширятся контакты с Московским государственным университетом. В последнее время учреждена представительная Юбилейная комиссия по подготовке к празднованию 2000-летия Рождества Христова, куда вошли, наряду со священноначалием Русской Православной Церкви, президент Российской Академии наук, президент Российской Академии образования, ректор Московского государственного университета и многие другие. Нам предстоит совместно провести целый комплекс богословских, научных и культурных акций, посвященных осмыслению значения христианства в двухтысячелетней истории человечества." [41]
г) Синодальная Богословская комиссия Русской Православной Церкви.
Приведем выдержки из доклада "Взаимодействие богословия с философией и светской наукой" митрополита Минского Филарета на Архиерейском Соборе 2004 года.
"Важным направлением деятельности Синодальной Богословской комиссии является диалог православного богословия со светской философией и наукой. <...>
Особо следует подчеркнуть важность для современного православного богословия осмысления теоретических результатов фундаментальной науки, прежде всего в области, касающейся вопросов происхождения Вселенной и происхождения жизни. На эту тему немало написано христианскими богословами, в том числе православными. Однако светская наука предлагает новые выводы и гипотезы, требующие богословского анализа и оценки. В то же время у православных верующих возникают вопросы, связанные с тем, насколько совместимы те или иные научные теории с православным вероучением.
В последнее время в адрес Синодальной Богословской комиссии были направлены обращения от ряда православных ученых-естественников, священнослужителей, имеющих ученые степени, и православных педагогов, в которых обращалось внимание на актуальность этой проблемы - как в плане ее содержательного, собственно богословского значения, так и в смысле важности разрешения этой проблемы для церковного сознания в целом. Откликаясь на эти обращения Комиссия провела 21 апреля 2004 г. первый семинар на тему "Шестоднев: богословие и наука", в котором приняли участие члены и консультанты Комиссии, а также православные педагоги и ученые. На семинаре обсуждались вопросы богословской проработки соотношения современных научных теорий эволюции и догматического учения Церкви о творении мира. Было отмечено, что среди верующих, в том числе имеющих специальное естественно-научное образование и ученые степени, существуют разногласия относительно совместимости некоторых научных теорий происхождения мира и его эволюции, с одной стороны, и вероучительных истин, с другой. Участники пришли к выводу о том, что необходимо осуществить дальнейшие исследования этих вопросов с целью формулирования общецерковной позиции." [42]
Мы видим, что ведется очень конструктивный цивилизованный диалог, как со стороны Церкви, так и со стороны научного сообщества.
Приведем пример. 23 ноября 2005 года в стенах Московской Духовной Академии под председательством Митрополита Минского и Слуцкого Филарета, Патриаршего экзарха всея Белорусии, состоялся очередной пленум Синодальной Богословской комиссии Русской Православной Церкви. Основной темой пленарного заседания было обсуждение планов деятельности Комиссии в свете решений Архиерейского Собора Русской Православной Церкви, прошедшего в октябре этого года.
Участники пленарного заседания Богословской комиссии обсудили четыре основные группы задач. 1) повышение уровня научно-богословской работы в Церкви, общецерковной координации научно-исследовательской деятельности, организационно-материальной поддержки церковной науки; 2) развитие диалога и взаимодействия Церкви со светской культурой и наукой; 3) содействие разрешению актуальных проблем церковной жизни, темы электронного контроля и учета граждан, глобализации, места, роли и ответственности мирян в Церкви; 4) конференции, семинары и исследовательские проекты. <...>
Среди прочего было принято следующее решение: "Во исполнение решения Архиерейского Собора о развитии диалога с наукой считать приоритетными следующие темы исследований: а) аксиология и этика; б) человек и общество; в) статус рациональности и понятие науки; г) соотношение научной картины мира и христианского миропонимания".
Другой пример. 22 февраля 2006 в Институте философии РАН состоялся очередной семинар, организованный Институтом совместно с Синодальной Богословской комиссией Русской Православной Церкви. Семинар был посвящен взаимоотношению богословия и современной науки. С основными докладами на семинаре выступили директор ИФРАН академик РАН В. С. Степин ("Наука и религия в культуре техногенной цивилизации") и председатель Синодальной Богословской комиссии митрополит Минский и Слуцкий Филарет, патриарший Экзарх всея Беларуси ("Наука и богословие: на пути к взаимопониманию"). (http://www.religare.ru/print14963.htm )
В семинаре приняли участие академики РАН А. А. Гусейнов, Д. С. Львов, Г. В. Осипов, академик РАО В. А. Лекторский, член-корреспондент РАН П. П. Гайденко, а также представители МГУ, РАГС, Московской и Минской духовных академий, Российского православного института, Свято-Тихоновского гуманитарного университета, ЦНЦ "Православная энциклопедия", Издательского Совета РПЦ, Центра библейско-патрологических исследований Отдела по делам молодежи РПЦ, Библейско-Богословского института, Свято-Филаретовского института.
В докладе Митрополита Минского Филарета прочитанном на этом семинаре читаем:
"Тема нашего семинара - "Наука и богословие: от конфронтации к диалогу?". В самой формулировке темы уже присутствует определенное утверждение. Но мы пока поставили его под вопрос. Мы, скорее, находимся в ожидании, что современная наука и современное богословие от противостояния перейдут к диалогу. Насколько справедливо такое ожидание - это мы и должны постараться выяснить. <...>
Следует отметить, что тема нашего семинара весьма сложна и требует достаточного знания и мира науки, и мира богословия. Остановлюсь лишь на некоторых ее аспектах с позиции богословия.
В истории взаимоотношений религии и науки было несколько этапов. В Средние века наука понималась совсем не так, как в Новое время. Тогда предлагалась теория "двойственной истины". Это значит, что познавательные усилия естественного разума признавались столь же законными, как и религиозное познание согласно словам апостола Павла: "Верою познаём, что веки устроены словом Божиим" (Евр 11:3). Позднее творцы новоевропейского естествознания сформулировали иной научный подход - автономный по отношению к религии и богословскому познанию. Известная фраза Лапласа: "Я не нуждаюсь в гипотезе Бога", - в данном случае очень показательна. Здесь не говорится об отвержении Бога. Ученый может верить в Бога, но его научное мышление осуществляется в иной, особой области человеческой деятельности.
Такая позиция сохраняется в науке до сего дня. И сама по себе она не враждебна религиозной вере. Но в определенный исторический период ее омрачила другая позиция, которая была отождествлена с научной. Имею в виду сциентизм, то есть исповедание не столько самодостаточности науки, сколько единственной подлинности того знания, которое добывается посредством процедуры научного исследования <...>.
В европейской культуре конца XIX - первой половины XX века именно сциентизм как всеобъемлющее мировоззрение претендовал на то, чтобы заместить собою религию. Он объяснял и происхождение мира, и сущность человека, и устройство общества, и пути развития цивилизации. Так наука мифологизировалась, и сама превращалась в религию, точнее в квазирелигию. В таком случае она становится явным врагом религии как таковой. С позицией сциентизма богословие согласиться не может.
Но нечто подобное, к сожалению, можно обнаружить и в религиозном сознании. Сегодня мы порой встречаемся с такой религиозной точкой зрения, в соответствии с которой современной науке отказывают в каком бы то ни было знании, если таковое не согласуется с определенными религиозными представлениями. Но это крайняя точка зрения, и ее не следует отождествлять с богословием вообще. <...>
Наша задача в том, чтобы обозначить свои позиции и по возможности определить перспективы взаимных отношений, а, может быть, и взаимодействия науки и богословия. Осознание и выполнение такой задачи важно по существу. Это важно и для общества, поскольку и наука, и религия сегодня являются значимыми составляющими нашей культуры. <...>
Церковь не выступает против современного научного знания - скорее напротив. Если Церковь иногда "запаздывала" с признанием результатов научной работы, то это происходило скорее в силу присущего ей естественного консерватизма и заботы о неконфликтном развитии общества и культуры. Но сегодня этот консерватизм - как это ни парадоксально - работает на утверждение неопровержимых достижений науки. И это понятно. Церковь не меньше науки заинтересована в ограничении влияния различных псевдо-научных и псевдобогословских учений и практик, вроде оккультизма, магии, культа многообразных суеверий и тому подобного. Здесь наука и богословие являются союзниками, потому что богословие не в меньшей степени, чем наука, основано на человеческой рациональности.
Религию в познавательном отношении следует отнести к области вненаучного знания. <...>
Наука и религия в лице богословия - это два разных способа отношения к реальности, два пути ее познания и освоения. Можно сказать и по-другому: это два разных языка, два языковых мира. Синтез здесь невозможен. Задача в другом: правильно сопоставить эти две сферы человеческой интеллектуальной и духовной деятельности и достичь взаимопонимания между людьми науки и богословами.
Нам нужно учиться понимать другой язык. Только так мы сможем войти в мир иных смыслов, разобраться в такой логике, которая нам, может быть, непривычна. Здесь могут помочь те люди, которые владеют обоими языками. Например, среди верующих есть ученые, которые стараются выполнять роль посредников между религией и наукой. Если наука и богословие пойдут путем взаимного ограничения своих интеллектуальных притязаний, тогда, возможно, они достигнут не только взаимопонимания. Они смогут взаимно дополнять друг друга в нашей культуре. <...>
Специфика взаимоотношений науки и богословия, научного и религиозного знания заключается в том, что их сферы одновременно и различны, и накладываются друг на друга. Существуют темы, которые равно значимы и для науки, и для богословия. Например, происхождение природного мира, антропологическая проблематика, сохранение целостности творения. В тех областях, где наука и богословие встречаются, желательно не только взаимопонимание, но и взаимодействие. Ведь сегодня наука, судя по всему, делает поворот: от жесткого отношение к природе как к мертвому "объекту" исследования и технического воздействия - к пониманию природы как соразмерной человеку живой целостности. А богословие всегда сохраняет это понимание космоса, к которому нельзя относиться просто прагматически, но обязательно - с благоговением, как к дару Божию, и потому святыне.
Богословие может также опосредованно взаимодействовать с современной наукой в вопросах ее философских оснований. Ведь богословие и философия - родственники. В отличие от науки, философия обращается к фундаментальному вопросу о Бытии как таковом. <...>
В заключение резюмирую сказанное:
- наука и богословие не являются антагонистами, если они ясно осознают сферу своей компетенции;
- религиозное познание относится к области вненаучного знания;
- как и у науки, у богословского знания - свой язык, который нужно изучать, чтобы понять, что говорит богословие;
- у науки и богословия есть общие темы, которые нужно рассматривать в диалоге.
И, наконец, мы призваны достичь взаимопонимания и, возможно, сотрудничества на основе общей обеспокоенности судьбой человека, природы и культуры. " [26]
IV. О взаимоотношении научного знания и вероучительных вопросов
Принципы взаимоотношения научного знания и вероучительных вопросов не раз обсуждались как в церковной, так и в научной среде. В вышеприведенных церковных текстах этот вопрос частично рассмотрен. Мы, оставаясь в рамках диалогического подхода, предлагаем познакомиться с наиболее типичными мнениями как с одной, так и с другой стороны.
1. В докладе Председателя Отдела религиозного образования и катехизации Московского Патриархата архимандрита Иоанна (Экономцева) на Восьмых Рождественских Чтениях "Православие и наука на пороге третьего тысячелетия" читаем:
"Никто из жителей современного мира не может усомниться в том, что наука - это неотъемлемый компонент нашей жизни. В ХХ веке наука развивалась необычайно быстро, она колоссально усложнилась и стала играть огромную роль в жизни общества. Появилась настоятельная потребность в христианском осмыслении того, что же такое наука, что она собой представляет и какое знание она дает человеку.
Современная наука уходит своими корнями в античность или даже в более отдаленные времена. Ростки научного знания возникли еще в древнем мире. <...> Для формирования науки необходимы были коренные изменения в мировоззрении, которые и принесло христианство.
Христианский монотеизм (я оставляю сейчас за скобками влияние на формирование науки других монотеистических религий, и в частности ислама, в средние века) освободил природу и самого человека для научного исследования. Мир и человек стали доступными для познания научными методами. Христианское учение о творении открыло дорогу эксперименту и построению математических моделей различных явлений, позволило людям вторгаться в тайны мироздания и изучать этот мир. <...>
Именно наука в период новой истории стала силой, определяющей развитие цивилизации и устремленной к обретению человечеством совершенного блага. И тому порукою служил экстенсивный рост научного знания (с конца XVII века объем его удваивался каждые десять-пятнадцать лет). Будучи теснейшим образом связанной с техническим прогрессом, наука все больше охватывала все сферы человеческой жизни и все больше использовалась как базис для мировоззренческих построений. Исходя из таких абстрактных представлений некоторые мыслители в век Просвещения вступили на путь противопоставления науки христианству. <...>
Немало людей считали науку не только высшим и единственным путем постижения реальности, но своего рода религией, и отрицали все, что выходит за ее рамки. В XX веке идеи Просвещения стали терять свои позиции. Для самих ученых становилось все более очевидно, что научное познание имеет свои границы, что научные теории, в конечном счете, всегда условны, а не абсолютны. Даже математические доказательства являются всего лишь несомненными выводами из аксиом, которые принимаются на веру и сами не могут быть доказаны, а научные утверждения порой не что иное, как наиболее вероятные выводы из правдоподобных предположений. При этом следует учесть, что вероятность каждого такого теоретического вывода тем меньше, чем сложнее предмет исследования. Не случайно знаменитый американский физик, лауреат Нобелевской премии Фейнман любил напоминать своим студентам: "Если вы думаете, что наука всегда достоверна, - вы глубоко ошибаетесь". После теоремы Геделя о неполноте любой достаточно развитой аксиоматической теории это стало уже фактом, общепринятым в ученом мире. Однако укоренившееся понимание непогрешимости науки до сих пор еще остается в сознании людей.
Как же должны строиться отношения между наукой и религией?
Несомненно, и у науки, и у религии своя специфика, и границу между ними можно провести достаточно определенно. Пути постижения мироздания, методы, цели и задачи, стоящие перед религией и наукой, различны. Ясное осознание этих различий является, пожалуй, самым важным условием взаимопонимания ученых и богословов и позволяет им избегать конфликтов.
Особенность науки заключается в том, что ее объяснения касаются только естественных, "земных" причин. Она не может допускать в свои объяснения чудеса, Промысл, волю Божию. Ученый обязан найти исключительно естественную причину изучаемого им феномена. Даже если врач, будучи человеком верующим, видит, что в исцелении больного помог Бог, он, как ученый, обязан предложить естественную причину выздоровления. Научное познание выводит все сверхъестественное и чудесное за пределы своей компетенции. События мировой истории не рассматриваются учеными как соработничество Бога и человека на пути к спасению. Научное сообщество откажется принять такое объяснение, ибо забота ученого - изучение цепочек естественных причин и исследование законов нашего земного бытия.
Говоря о возникновении и развитии Вселенной, наука всегда дает этому свое, "естественное" объяснение. И поэтому, конечно, гипотезы ученых не могут совпадать с содержанием первой главы книги Бытия. Язык науки и язык веры принадлежат к разным сферам человеческого опыта. Наука имеет свои критерии и методы, характеризуется своими специфическими приемами исследования. Отвечая на вопрос, как происходит становление нашего мира, она описывает на своем, "научном" языке законы его функционирования и изменения таким образом, что волю Творца в этом увидит только верующий человек. Священное Писание прежде всего отвечает на вопрос: Кто сотворил мир. Для христианства вопрос о том, как появились различные виды и формы жизни, в том числе и человек, не имеет принципиального значения, при условии, конечно, что Законодателем и Устроителем всего мироздания является Бог" [27].
2. Приведем обширную выдержку из книги митрополита Антония Сурожского "Человек перед Богом". В главе "О вере", читаем:
"В течение тысячелетий, миллионов, может быть, лет, о которых говорят и Священное Писание, и наука, человек ищет своего пути в становлении, вырастает в меру своего человеческого достоинства." [33]
" ... ученый не мог бы ничего создать, если бы не было у него веры, как ее определяет Священное Писание (как бы это ни было неожиданно для неверующего): как уверенность в вещах невидимых (Евр. 11,1). Все научное исследование, вся настроенность ученого направлены именно на вещи невидимые. Вокруг нас - целый мир еще для нас таинственный; многое в нем известно, еще больше подлежит открытию. И вот то, что подлежит открытию, и есть то невидимое, в котором ученый уверен; он уверен, что оно существует, что где-то есть нечто, что надо и можно открыть.
... научное исследование основано тоже и на надежде, то есть на предвкушении, радостном, напряженном ожидании того открытия, которое будет сделано, при уверенности, что есть что открыть...
... надо сделать различие, которое очень важно, между реальностью и истиной, между сомнением и тупой самоуверенностью. Дело в том, что вокруг нас целый мир... Это реальность. Для верующего эта реальность включает в себя также Бога. Для неверующего это только материальная реальность, но она все равно, так же как для верующего - предмет изыскания. Каждый раз, когда мы делаем какое-нибудь открытие, мы его прибавляем к сокровищнице того, что мы знаем; но (так же как в жизни) нельзя просто обладать бесконечным количеством разрозненных фактов - их надо соединить между собой какой-то логической связью, собрать в какие-то теории, гипотезы, как говорят сейчас на Западе, в "модели", то есть в структуры, которые позволяют как бы сразу видеть целокупность какого-нибудь предмета. Каждый раз, как мы это делаем, мы выражаем какую-то истину, относящуюся к реальности; и мы говорим, что поскольку реальность известна - она есть. Но ученый-то знает, что истина, то есть то, что он может сказать о реальности, всегда приблизительна; она никогда не совпадает с самой реальностью; это временная попытка реальность выразить. Причем ученый знает, что все факты, которые собраны в одну целую картину, как факты принадлежат реальности; а то, как они между собой собраны, подлежит какой-то доле сомнения. И настоящий, хороший ученый в тот момент, когда он создал или теорию, или картину мироздания, или мировоззрение, сразу же подходит к нему критически, то есть систематически ставит его под вопрос, в конечном итоге - сомневается. Но предмет его сомнений, разумеется, не реальность, которая от его сомнений не меняется. Под вопрос он ставит не самую реальность, а свое представление о ней и то, как он сумел его выразить.
И вот это сомнение, эта попытка, это желание, намерение поставить под вопрос ту картину мироздания, которую он на сегодняшний день создал, как раз и движет вперед науку. Причем в ученом это сомнение систематично: как только он создал сколь-нибудь стройную картину или теорию, он сразу ставит вопрос: какие в ней логические ошибки? Может ли он сам в ней обнаружить нечто, что не позволяет эту теорию или образ мышления принять? А если он сам или другие не находят в ней логической, структурной ошибки, он с радостью пускается в дальнейшее исследование, которое непременно это его мировоззрение поставит под вопрос в тот момент, когда он обнаружит в окружающей реальности новый, неожиданный, не укладывающийся ни в какие рамки его представлений факт. Но вместо того, чтобы пугаться этого, он оптимистически, радостно его приемлет. Сомнения ученого в этом смысле полны смелого оптимизма, потому что он не ратует за то, чтобы его теория оставалась неприкосновенной или мировоззрение осталось неизменным. Он ратует за то, чтобы реальность все глубже, все подлиннее, все точнее нашла свое выражение.
Таким образом, в представлении ученого есть творческое соотношение между, с одной стороны, реальностью - то есть всем, что есть, известным и неизвестным ему, истиной или истинами; всем, что уже обнаружено и нашло свое интеллектуальное, техническое выражение, и, с другой стороны, сомнением; потому что каждый раз, когда сомнение подрывает уверенность (вернее, самоуверенность, отсутствие критического подхода в ученом), каждый раз, как оно ставит под вопрос то, что он уже структурно выразил, оно открывает ему возможность сделать новые открытия.
... вся научная работа основана на вере, вдохновленной надеждой, и, вместе с тем, она движима творческим, смелым, оптимистическим, систематическим, радостным сомнением. <...>
Есть картина французского художника Жерико "Скачки в Эпсоме". Как указывает название, мы видим несущихся через поле лошадей; мы видим их в движении; мы как-то переживаем их галоп; но если мы сделаем попытку сравнить картину Жерико с фотографией, мы обнаружим, что никогда никакие лошади так галопом не несутся. В чем дело? А вот в чем: Жерико хотел передать нам чувство галопа, и он сумел это сделать, но в ущерб анатомической правде. С другой стороны, движение можно зафиксировать - например, сфотографировать - и из самого умилительного момента сделать момент комический (как можно человека в самый значительный момент его жизни сделать только смешным). Движение замороженное - ложь; движение, которое мы выражаем как движение, не соответствует в точности тому, как оно происходит.
И поэтому, каждый раз, как мы говорим об истине, будь то философской, будь то религиозной, будь то научной, мы должны сделать поправку на то, что мы или замораживаем движение, или неточно выражаем как бы анатомическую, структурную, неподвижную действительность. И притом делаем это всегда с той или иной точки зрения: во-первых, в пределах категорий нашего ума; во-вторых, в пределах нашего языка, а в-третьих, иногда (но не так редко) в пределах наших обычных представлений.
Это я вам могу изъяснить примером, который может показаться смешным, но имеет некоторую человеческую глубину. Один миссионер мне рассказывал, как священник-негр представлял его перед проповедью своему приходу, собравшимся верующим. Миссионер был белым, верующие были черными. И священник им сказал: "Не смущайтесь тем, что он бел, как бес, - его душа такая же черная, как наша". Мы сказали бы наоборот; он выразил некую истину со своей точки зрения. Это же мы делаем и в науке, и в философии постоянно; мы не можем говорить без предвзятой точки зрения; мы не можем говорить иначе как с какой-то точки зрения. Но эта точка зрения тоже должна стать в какой-то момент предметом сомнения, она должна быть поставлена под вопрос, потому что иначе истина, которую мы выражаем, с определенной точки зрения уже станет ложью.
...человек должен быть честным до конца, честным безусловно, с готовностью самого себя поставить под вопрос, свои убеждения поставить под вопрос. Это можно сделать, если мы верим, что есть нечто незыблемое, являющееся предметом нашего изыскания. Человек боится сомнения только тогда, когда ему кажется, что если поколеблется уже созданное им мировоззрение, то колеблется вся реальность, колеблется все, и ему уже не на чем стоять. Человек должен иметь добросовестность и смелость постоянно ставить под вопрос все свои точки зрения, все свое мировоззрение, все, что он уже обнаружил в жизни, - во имя своего искания того, что на самом деле есть, а не успокоенности и "уверенности".
Это чрезвычайно важно в научном исследовании; это чрезвычайно важно в философском мышлении; и это не менее важно в религиозном опыте. Мы не можем перерасти ограниченность нынешнего дня, если боимся поставить под вопрос его содержание. В плане религиозном: один из писателей IV века, святой Григорий Нисский, говорил, что если мы создадим полную, цельную картину всего, что узнали о Боге из Священного Писания, из Божественного Откровения, из опыта святых, и вообразим, что эта картина дает нам представление о Боге, - мы создали идола и уже не способны дознаться до настоящего, Живого Бога, который весь - динамика и жизнь. И то же самое можно сказать о философских мировоззрениях: как только философское мировоззрение делается абсолютной истиной, не может быть поставлено под вопрос, это значит, что человек уже не верит ни в прогресс, ни в возможность углубления, а живет как бы оборотясь назад, глядя на то, что когда-то было сказано, обнаружено, объявлено незыблемой истиной, будто смотреть вперед незачем, опасно! Будто надо смотреть только назад, чтобы не потерять из виду то, что когда-то было сказано кем-то, коллективом или отдельным лицом. Это трусость перед жизнью, это страх перед истиной, это отрицание многогранности и глубины самой реальности.
... И вот в этом сличении объективного, которое требует от нас предельной добротности, предельной честности, предельной внутренней и внешней правды, разгорается такая радость веры, которой нельзя достичь никак иначе. Это мы видим в ученом, который от всей души, всем умом, всей смелостью своей <...> добивается истины <...>
Вот откуда рождается смелая, ликующая радость веры; и это, повторяю, доступно каждому: эта вера, этот подход является началом всякой творческой жизни. Для верующего эта радость покоится, в конечном итоге, в Самом Боге, Который является Тем, Кто все создал - и меня, и все, что вокруг меня находится, и каждого человека; для Которого все: и материальное, и духовное, и душевное, и человек, и общество, и наука, и природа, и искусство, - все имеет смысл и значение в человеческом становлении, и Который является как бы последним, глубинным динамическим импульсом, требующим от меня, чтобы я открылся, чтобы я уразумел, чтобы я встретился лицом к лицу, чтобы в этом дерзновении веры я обрел новое знание, новую полноту жизни и новую полноту веры" [33].
3. Мнения представителей науки мы представим тремя обширными цитатами, первая из которых раскрывает методологический взгляд на научное познание.
Кандидат биологических наук К.Ю.Еськов пишет:
"Принцип актуализма (термин этот был введен в 1830 году Ч. Лайелем) заключается в том, что при любых реконструкциях событий прошлого мы исходим из того, что в те времена должны были действовать такие же законы природы, что и ныне; сам Лайель кратко формулировал его как "Настоящее есть ключ к прошлому". <...>
Непосредственно в прошлое заглянуть невозможно, машина времени - это несбыточная мечта человечества. Любые наши суждения о прошлом есть лишь более или менее вероятные предположения, основанные на интерпретации фактов и событий современности. Динозавры (столь полюбившиеся широкой публике после "Юрского парка") - это, вообще-то говоря, лишь куски песчаника, напоминающие своей формой кости современных рептилий; все же остальное - чистые домыслы. Понятное дело, что цена домыслам режиссера С.Спилберга и академика от палеонтологии Л.П.Татаринова несколько разная, однако экспериментально проверить нельзя ни первые, ни вторые - ни сегодня, ни в будущем. Поэтому для начала нам следует решить для себя принципиальный вопрос: познаваемо ли прошлое вообще? При этом необходимо признать, что на логическом уровне проблема неразрешима, то есть это вопрос не разума, а веры.
Если ответ будет "нет", то мы можем дальше по собственному усмотрению населять прошлое атлантами и лемурийцами, разумными спрутами и крылатыми огнедышащими драконами, а можем, наоборот, отрицать существование всего, что не упомянуто - черным по белому - в Ветхом Завете. Пожалуйста; мы теперь находимся в сфере мифологии, можно ни в чем себе не отказывать. <...>
Если же мы примем, что прошлое принципиально познаваемо, и останемся при этом на позициях рационального мышления (то есть будем полагаться не на "откровения свыше", а на свои собственные наблюдения и умозаключения), то упомянутый выше кусок песчаника немедленно превратится в бедренную кость тиранозавра. Структура ее поверхности позволит нам сделать выводы о местах прикрепления мышц, и соответственно, о типе походки, скорости передвижения и возможных способах охоты; внутренняя структура кости - о характере кровоснабжения, и соответственно, о возможной теплокровности этих существ. Ископаемая древесина с годичными кольцами позволит заключить, что климат в этом месте тогда был сезонным, а ископаемый коралловый риф - что температура окружающей его морской воды превышала 20 градусов. Все эти выводы будут основаны на аналогиях - на том, как ведут себя кости позвоночных, древесина и коралловые рифы в наши дни. Но вправе ли мы исходить из такой предпосылки? Не только вправе - мы обязаны поступать именно так, и вот почему.
Мы уже оговорили, что действуем в сфере рационального мышления. Рациональный тип мышления - отнюдь не единственно возможный; бывает мышление художественное, мистическое, религиозное и т.п. Надо отчетливо осознавать, что ни одно из них не "хуже" и не "лучше" остальных - они просто разные, и имеют свои собственные "своды законов". Мы вольны в выборе типа мышления - но, раз выбрав, обязаны будем в дальнейшем подчиняться определенным правилам.
Одним из фундаментальных принципов рационального мышления является "Бритва Оккама" (по имени английского философа XIII века); сам Оккам формулировал его как "Не умножай сущностей сверх необходимого". Применительно к правилам научного исследования это означает следующее: выбирая одну из нескольких гипотез, объясняющих некое явление, надо начинать с самой простой из них, и только убедившись в том, что она "не работает", переходить к более сложной, повторяя эту процедуру до тех пор, пока не будет найдено простейшее удовлетворительное объяснение.
Приведем такой пример. На тихоокеанском острове Пасхи имеются циклопические статуи, которые, казалось бы, не могли быть воздвигнуты примитивным племенем, населяющим остров в наши дни. Можем ли мы высказать гипотезу, что статуи эти поставлены пришельцами с другой планеты? Конечно, можем. Однако, находясь в рамках рационального подхода, мы вправе принять подобное объяснение лишь после того, как будут исчерпаны все более простые - "земные" - гипотезы. Тур Хейердал, сделавший успешную попытку установить пасхианскую статую с помощью лишь тех средств, что есть в наши дни в распоряжении тамошних аборигенов, действовал строго в рамках "Бритвы Оккама" - хотя наверняка не задумывался над этим. Последнее весьма существенно: дело в том, что принцип "Бритвы Оккама" (и впоследствии развившийся из нее принцип парсимонии) для любого ученого, по крайней мере, в сфере естественных наук, настолько фундаментальны, что обычно его просто не замечают - как мы не замечаем воздуха, которым дышим.
Возвращаясь к методам реконструкции картин далекого прошлого, отметим, что с этой точки зрения актуализм - стремление в исторических реконструкциях отталкиваться от современных аналогов - совершенно корректен. Существование же в прошлом принципильно иных, чем ныне действующие, законов природы будет той самой "избыточной сущностью", которую и отсекает "Бритва Оккама". Собственно говоря, прошлое вообще познаваемо ровно настолько, насколько точные аналогии былым ситуациям существуют в современности. <...>
Дело в том, что принцип актуализма не является аксиоматическим утверждением. Аксиома - это принимаемое без доказательств положение, на основе которого строится внутренне непротиворечивая система взглядов. <...>
Принцип же актуализма принадлежит к совершенно иному типу утверждений - презумпциям. Всем известна используемая в юриспруденции презумпция невиновности. Она может быть сформулирована так: поскольку большинство людей не являются преступниками, то каждый отдельно взятый человек должен считаться невиновным до тех пор, пока не доказано обратное. Последнее - чрезвычайно важно: в презумпции изначально заложена возможность опровержения; она лишь устанавливает очередность, в которой следует рассматривать соответствующие гипотезы (применительно к презумции невиновности это означает, что обвиняемый не обязан ничего доказывать - это дело обвинителя). <...>
Одной из презумпций и является принцип актуализма, который может быть переформулирован таким образом: в процессе исторического исследования мы должны исходить из того, что любые системы в прошлом функционировали так же, как их современные аналоги, до тех пор, пока не доказано обратное.
Раз уж зашла речь о научном мышлении, то следует рассказать о взглядах одного из крупнейших философов XX века, математика по базовому образованию - К. Поппера. Он одним из первых задался вопросом: когда теорию можно считать научной? <...>
По Попперу критерием научного статуса теории является ее проверяемость и принципиальная опровергаемость (фальсифицируемость). Иными словами, наука (в отличие от псевдонауки) должна делать проверяемые предсказания <...>, причем предсказания эти должны быть рискованными, не очевидными априори (не типа - "Солнце завтра по-прежнему взойдет на востоке"). <...>
Разумеется, Поппер нарисовал умышленно упрощенную картину. <...> Тем не менее, главные попперовские положения (что цена непроверяемой гипотезе, сколь бы красива она ни была - пятак в базарный день, и что суть научного исследования не в том, чтобы подбирать примеры, подтверждающие теорию, а чтоб искать всё новые способы для ее критической проверки) остаются в силе" [19].
В этой выдержке мы видим совершенно адекватную и честную оценку научной деятельности и не видим никакой антирелигиозной пропаганды. Еськов честно ставит задачу - познать прошлое - и предлагает рациональный способ это сделать.
4. Приведем и выдержки из статьи академика РАН Л.Н. Митрохина "Научное знание и религия в XXI веке (Исторические предпосылки и перспективы диалога науки и религии)":
"...разговор о специфике научного знания следует продолжить.
Прежде всего она проявляется в цели, которую ставят перед собой ученые, а именно, получение обобщенного теоретического знания, содержание которого не зависит от личности исследователя. Главное же в том, что наука - не просто совокупность конкретных утверждений. Это особый вид социальной деятельности, способ духовного производства, область профессионального умственного труда. Она составляет органический компонент человеческой культуры и находится в тесной связи со всем духовным климатом общества. Причем связь эта носит двухсторонний характер.
С одной стороны, научная деятельность, как и всякая другая человеческая деятельность, носит целенаправленный характер, определяется исследовательскими программами, которые складываются в широком контексте всей культуры независимо от воли и желания отдельных исследователей. С другой - научная практика вырабатывает собственные критерии и ценностные установки. Разумеется, научное знание неполно - иным оно не может быть и никогда не станет. Но оно всегда открыто для новых истин, часто радикально меняющих прежние - в этом собственно и состоит пафос науки. Религия также объявляет, что озабочена обретением "истины", но содержание этого термина оказывается иным. Ученый стремится к пока никому не известному знанию. Верующему или теологу конечная истина уже известна, знает он и то, когда и кем она была сформулирована. Главное - не в том, чтобы открыть ее, а внутренне пережить ее как истину Спасения.
Так что суть конфронтации науки и религии неправомерно сводить к полемике вокруг тех или иных конкретных естественнонаучных положений - это лишь верхняя, бросающаяся в глаза часть айсберга, под которой скрывается различие типов деятельности, над которыми они надстраиваются. Впрочем, это две стороны одной и той же медали: ученые, бросавшие вызов церкви в конкретных областях знания, формулировали и общие методологические установки, отстаивающие свободомыслие, приоритетность опытных исследований, право на формулирование конечных выводов без оглядки на церковную ортодоксию.<...>
Экскурсы в историю позволяют уточнить устоявшееся представление об абсолютной "противоположности науки и религии", которое во многом определялось идеологическими мотивами, а именно, духовным деспотизмом церкви, с одной стороны, и специфическими для европейской традиции претензиями науки на создание всеобъемлющего универсального мировоззрения (сциентизм) - с другой. Во всяком случае, сегодня среди серьезных специалистов преобладает мнение о том, что компетенция религии должна быть ограничена рамками внутреннего мира человека, а наука лишена ее абсолютистских мировоззренческих претензий, так что можно говорить о взаимной "дополнительности" религиозной веры и научного знания как двух измерений человеческого бытия, лишь в совокупности удовлетворяющих мировоззренческие потребности миллионов и миллионов людей на нынешней стадии развития общества. <...>
Сегодня резко обострились тревоги за судьбы человеческого рода, все острее осознаются "проклятые", "вечные" проблемы, решение которых, как известно, невозможно переложить на чужие плечи. Здесь недостаточно знания ни общих законов физического мира, ни официальных моральных кодексов; человек сам должен отыскать высшие ценности, позволяющие прорвать горизонт будничного существования, ясно увидеть место собственного "Я" в перспективе вечности.
Найдет ли человек ответ в религии или в секулярных ценностях - зависит от множества конкретных факторов, прежде всего от общей социокультурной обстановки и обстоятельств личной судьбы. Одно ясно, до тех пор, пока светская культура в полной совокупности своих форм (науки, философии, этики, литературы, искусства) не сможет предложить "духовного оборудования", которое будет воспринято всеми как надежный путь решения "проклятых" проблем, до тех пор, по образному выражению Тертуллиана, "Афины, Академия" будут после "Иерусалима и Церкви", и исчерпывающий ответ многие наши современники (в том числе и из научных кругов) будут находить в религиозной вере.
Что это означает конкретно?
Если ученый является верующим, то он, так сказать, по определению, отвергает сциентизм как фундамент собственного мировоззрения (! - Ю.Б.). При этом он, естественно, может вдохновляться религиозными мотивами, стремиться рационализировать свою веру, настаивать на гармонии религии и науки и т.д., защищать с этих позиций гуманизм, рационализм и научные методы исследования. Ярким примером может послужить высказывание американского естествоиспытателя и теолога Яна Барбура, лауреата высокопрестижной премии фонда Темплтона "Мы слышим о спорах между учеными, которые защищают материалистическую философию, и библейскими буквалистами, отстаивающими то, что они называют наукой творения. Одна группа верит в эволюцию, но не верит в Бога, а другая верит в Бога, но не верит в эволюцию. Однако, между двумя этими крайностями имеется немало людей, которые верят как в Бога, так и в эволюцию, или рассматривают эволюцию как божественный способ творения". Отстаиванию последней точки зрения, а именно, выявлению того общего, что с позиций когнитивизма сближает науку и религии (в частности, применение теоретических моделей), и посвятил свою деятельность пользующийся всемирной известностью профессор.
Но это вовсе не равнозначно отказу от исторически сложившегося и себя оправдавшего специфически научного способа исследования. Больше того, если ученый по-прежнему стремится получить новое знание в своей профессиональной сфере, то он неизбежно будет обращаться к строгой научной методологии познания мира: религия такой методологией не обладает.
Альтернативой же религиозному мироощущению служит не совокупность научных утверждений (сциентизм), но цельное светское мировоззрение, критически синтезирующее все веками накопленные знания и ценности. Решающую роль в этом играет философия. Нет нужды повторять, что процесс этот далеко не закончен. Так что независимо от меры содержательности критики религиозных представлений верующие ученые будут по-прежнему доказывать необходимость и возможность интеграции ("гармонии") науки и религии за счет подчинения первой второй, о чем свидетельствует необозримый поток современной западной литературы.
… Лишь с учётом драматического опыта ХХ столетия можно вести "цивилизованный" диалог науки и религии. Он несовместим с прежней воинственной конфронтацией по принципу "кто не с нами, тот против нас". Реального согласия можно достичь не за счет отказа от исходных принципиальных позиций, а в результате понимания уникальности каждой из этих форм культуры, путем выявления содержательного "поля сближения", определяемого высшими ценностями - духовным благополучием свободного человечества" [28].
5. Мы предлагаем так же обратиться к книге Стивена Хокинга "История времени от большого Взрыва до четырех дыр". Это труд представляет для нас интерес, поскольку на данный момент именно он, возможно, является единственной научно-популярной книгой, знакомящей читателей с последними научными представлениями, да и некоторыми современными философскими воззрениями на мироздание. Мы процитируем отрывки из трех глав: начальной, "срединной" и заключительной.
По нашему мнению, С. Хокинг является приверженцем сциентических воззрений, он безгранично доверяет научному познания, ограничивая его лишь степенью нашего развития.
Для нас важно, чтобы читатель, не останавливаясь на отношении автора к научному познанию, усмотрел ту дистанцию, которая отделяет знания простого образованного человека (да и университетские знания тоже) от тех знаний и тех стремлений, которые мы видим на переднем крае науки.
а) В главе "Наше представление о вселенной" указанной книги читаем:
"Чтобы можно было говорить о сущности Вселенной и о том, было ли у нее начало и будет ли конец, нужно хорошо представлять себе, что такое научная теория вообще. Я буду придерживаться простейшей точки зрения: теория - это теоретическая модель Вселенной или какой-нибудь ее части, дополненная набором правил, связывающих теоретические величины с нашими наблюдениями. Эта модель существует лишь у нас в голове и не имеет другой реальности (какой бы смысл мы ни вкладывали в это слово). Теория считается хорошей, если она удовлетворяет двум требованиям: во-первых, она должна точно описывать широкий класс наблюдений в рамках модели, содержащей лишь несколько произвольных элементов, и, во-вторых, теория должна давать вполне определенные предсказания относительно результатов будущих наблюдений. Например, теория Аристотеля, согласно которой все состоит из четырех элементов - земли, воздуха, огня и воды, - была достаточно простой, чтобы называться теорией, но с ее помощью нельзя было получить никаких определенных предсказаний. Теория же тяготения Ньютона исходила из еще более простой модели, в которой тела притягиваются друг к другу с силой, пропорциональной некоторой величине, называемой их массой, и обратно пропорциональной квадрату расстояния между ними. Но теория Ньютона весьма точно предсказывает движение Солнца, Луны и планет. <...>
Любая физическая теория всегда носит временный характер в том смысле, что является всего лишь гипотезой, которую нельзя доказать. Сколько бы раз ни констатировалось согласие теории с экспериментальными данными, нельзя быть уверенным в том, что в следующий раз эксперимент не войдет в противоречие с теорией. В то же время любую теорию можно опровергнуть, сославшись на одно-единственное наблюдение, которое не согласуется с ее предсказаниями. Как указывал философ Карл Поппер, специалист в области философии науки, необходимым признаком хорошей теории является то, что она позволяет сделать предсказания, которые в принципе могут быть экспериментально опровергнуты. Всякий раз, когда новые эксперименты подтверждают предсказания теории, теория демонстрирует свою жизненность, и наша вера в нее крепнет. Но если хоть одно новое наблюдение не согласуется с теорией, нам приходится либо отказаться от нее, либо переделать. Такова, по крайней, мере логика, хотя, конечно, вы всегда вправе усомниться в компетентности того, кто проводил наблюдения. <...>
На практике часто оказывается, что новая теория на самом деле является расширением предыдущей теории. <...>
Конечной целью науки является создание единой теории, которая описывала бы всю Вселенную. Решая эту задачу, большинство ученых делят ее на две части. Первая часть - это законы, которые дают нам возможность узнать, как Вселенная изменяется со временем. (Зная, как выглядит Вселенная в какой-то один момент времени, мы с помощью этих законов можем узнать, что с ней произойдет в любой более поздний момент времени). Вторая часть - проблема начального состояния Вселенной. Некоторые полагают, что наука должна заниматься только первой частью, а вопрос о том, что было вначале, считают делом метафизики и религии. <...>
Оказывается, очень трудно сразу создавать теорию, которая описывала бы всю Вселенную. Вместо этого мы делим задачу на части и строим частные теории. Каждая из них описывает один ограниченный класс наблюдений и делает относительно него предсказания, пренебрегая влиянием всех остальных величин или представляя последние простыми наборами чисел. Возможно, что такой подход совершенно неправилен. <...> Тем не менее, в прошлом наш прогресс шел именно таким путем. Классическим примером опять может служить ньютоновская теория тяготения, согласно которой гравитационная сила, действующая между двумя телами, зависит только от одной характеристики каждого тела, а именно от его массы, но не зависит от того, из какого вещества состоят тела. Следовательно, для вычисления орбит, по которым движутся Солнце и планеты, не нужна теория их структуры и состава. <...>
Сейчас есть две основные частные теории для описания Вселенной: общая теория относительности и квантовая механика. Обе они - результат огромных интеллектуальных усилий ученых первой половины нашего века. Общая теория относительности описывает гравитационное взаимодействие и крупномасштабную структуру Вселенной, т. е. структуру в масштабе от нескольких километров до миллиона миллиона миллиона миллиона (единица с двадцатью четырьмя пулями) километров, или до размеров наблюдаемой части Вселенной. Квантовая механика же имеет дело с явлениями в крайне малых масштабах, таких, как одна миллионная одной миллионной сантиметра. И эти две теории, к сожалению, несовместны <...>
Если вы считаете, что Вселенная развивается не произвольным образом, а подчиняется определенным законам, то в конце концов вам придется объединить все частные теории в единую полную, которая будет описывать все во Вселенной. <...>
Поскольку уже существующих частных теорий вполне достаточно, чтобы делать точные предсказания во всех ситуациях, кроме самых экстремальных, поиск окончательной теории Вселенной не отвечает требованиям практической целесообразности.
... открытие полной единой теории, может быть, не будет способствовать выживанию и даже никак не повлияет на течение нашей жизни. Но уже на заре цивилизации людям не нравились необъяснимые и не связанные между собой события, и они страстно желали понять тот порядок, который лежит в основе нашего мира. По сей день мы мечтаем узнать, почему мы здесь оказались и откуда взялись. Стремление человечества к знанию является для нас достаточным оправданием, чтобы продолжать поиск. А наша конечная цель никак не меньше, чем полное описание Вселенной, в которой мы обитаем." [22]
б) В главе "Объединение физики" читаем:
"Как уже говорилось <...> совсем не просто сразу строить полную единую теорию всего, что происходит во Вселенной. Поэтому мы продвигаемся вперед, создавая частные теории, описывающие какую-то ограниченную область событий, и либо пренебрегаем остальными эффектами, либо приближенно заменяем их некоторыми числами. (Например, в химии можно рассчитывать взаимодействия атомов, не зная внутреннего строения атомного ядра). Но можно надеяться на то, что в конце концов будет найдена полная, непротиворечивая единая теория, в которую все частные теории будут входить в качестве приближений и которую не нужно будет подгонять под эксперимент подбором значений входящих в нее произвольных величин. Работа по созданию такой теории называется объединением физики. <...>
... надежды на построение такой теории сильно возросли, ибо мы сейчас значительно больше узнали о Вселенной. Но не нужно быть чересчур уверенным - мы уже не раз сталкивались с миражами! <...> И все же я уверен, что сейчас есть основания для осторожного оптимизма: мы, пожалуй, близки к завершению поисков окончательных законов природы. <...>
Но может ли единая теория реально существовать? Или мы просто гоняемся за миражом? Возможны, по-видимому, три варианта.
- Полная единая теория действительно существует, и мы ее когда-нибудь откроем, если постараемся.
- Окончательной теории Вселенной нет, а есть просто бесконечная последовательность теорий, которые дают все более и более точное описание Вселенной.
- Теории Вселенной не существует: события не могут быть предсказаны далее некоторого предела и происходят произвольным образом и беспорядочно. <...>
В наш век мы практически исключили третий возможный вариант, предопределив цель, стоящую перед наукой: найти систему законов, которые давали бы возможность предсказывать события в пределах точности, устанавливаемой принципом неопределенности. <...>
Вторая возможность, связанная с существованием бесконечной последовательности все более и более точных теорий, пока целиком согласуется с нашим опытом. Во многих случаях мы повышали чувствительность аппаратуры или производили эксперименты нового типа лишь для того, чтобы открыть новые явления, которые еще не были предсказаны существующей теорией, и для их предсказания приходилось создавать новую, более сложную теорию. Поэтому не будет ничего особенно удивительного, если окажется неверным предсказание, сделанное в рамках современных теорий великого объединения о том, что не должно быть никаких существенно новых явлений в промежутке от значения энергии электрослабого объединения 100 ГэВ до энергии великого объединения, равной примерно тысяче миллионов миллионов гигаэлектронвольт. На самом деле можно ожидать, что будут открыты какие-то новые слои структуры, более элементарные, чем кварки и электроны, которые мы сейчас считаем элементарными. <...>
Но гравитация может, по-видимому, наложить ограничение на эту последовательность вложенных одна в другую "матрешек". Если бы существовала частица, энергия которой превышала бы планковское значение - десять миллионов миллионов миллионов (единица с девятнадцатью нулями) гигаэлектронвольт, - то ее масса была бы столь сильно сжата, что частица выдавилась бы из Вселенной, образовав черную дыру. Таким образом, последовательность все более точных теорий должна, по-видимому, иметь предел при переходе ко все более и более высоким энергиям, а потому при каких-то энергиях должна существовать окончательная теория Вселенной. <...>
Мне кажется, что изучение ранней Вселенной и требования математической согласованности приведут к созданию полной единой теории, и произойдет это еще при жизни кого-то из нас, ныне живущих, если, конечно, мы до этого сами себя не взорвем. <...>
Что бы это означало, если бы нам действительно удалось открыть окончательную теорию Вселенной? Как уже говорилось, мы никогда не могли бы быть уверенными в том, что найденная теория действительно верна, потому что никакую теорию нельзя доказать. Но если открытая теория была бы математически непротиворечива, и ее предсказания всегда совпадали с экспериментом, то мы могли бы не сомневаться в ее правильности. Этим завершилась бы длинная и удивительная глава в истории интеллектуальной борьбы человечества за познание Вселенной. Кроме того, открытие такой теории произвело бы революцию в представлениях обычных людей о законах, управляющих Вселенной.
Во времена Ньютона образованный человек мог, по крайней мере в общих чертах, охватить весь объем знаний, которыми располагало человечество. Но с тех пор развитие науки происходит в таком темпе, что подобный охват стал невозможным. Теории непрерывно видоизменяются для согласования с результатами наблюдений, и никто не занимается переработкой и упрощением теорий для того, чтобы их могли понять неспециалисты. Даже будучи специалистом, можно надеяться понять лишь малую часть научных теорий. Кроме того, развитие идет так быстро, что все, чему учат в школе или университете, всегда немного устарелое. Лишь единицы могут двигаться вперед наравне с быстро растущим объемом информации. Им приходится посвящать этому все свое время и специализироваться лишь в какой-то узкой области. Остальные мало что знают о том, чего достигла наука и как это переживают ученые. Если верить Эддингтону, семьдесят лет назад лишь два человека понимали общую теорию относительности. Сейчас ее знают десятки тысяч выпускников университетов, а многие миллионы людей по крайней мере знакомы с лежащей в ее основе идеей. Если бы была открыта полная единая теория, то ее систематизация и упрощение, а потом и преподавание в школе, по крайней мере в общих чертах, оказались бы просто делом времени. Тогда все смогли бы получить некоторое представление о законах, управляющих Вселенной и ответственных за наше существование. <...>
Если нам действительно удастся открыть полную единую теорию, то это не будет означать, что мы сможем предсказывать события вообще. На то есть две причины. Во-первых, наши предсказательные возможности ограничены квантово-механическим принципом неопределенности, и с этим ничего не поделаешь. <...> Второе ограничение связано с тем, что, если не считать очень простых случаев, мы не умеем находить точные решения уравнений, описывающих теорию. <...> Мы уже знаем те законы, которым подчиняется поведение вещества во всех условиях, кроме экстремальных. В частности, мы знаем самые важные законы, лежащие в основе химии и биологии. Тем не менее мы, конечно же, не причисляем эти науки к решенным проблемам; мы пока не добились почти никаких успехов в предсказании поведения человека на основе математических уравнений! Таким образом, если мы и найдем полную систему основных законов, перед нами на много лет вперед будет стоять вызовом нашему интеллекту задача разработки новых приближенных методов, с помощью которых мы могли бы успешно предсказывать возможные результаты в реальных сложных ситуациях. Полная, непротиворечивая единая теория - это лишь первый шаг: наша цель - полное понимание всего происходящего вокруг нас и нашего собственного существования." [22]
в) В заключении книги Хокинга читаем:
"Мы живем в удивительном мире. Нам хочется понять то, что мы видим вокруг, и спросить: каково происхождение Вселенной? какое место в ней занимаем мы, и откуда мы и она - все это взялось? почему все происходит именно так, а не иначе? <...>
Для ответа на эти вопросы мы принимаем некую картину мира. Такой картиной может быть как башня из стоящих друг на друге черепах, несущих на себе плоскую Землю, так и теория суперструн. Обе они являются теориями Вселенной, но вторая значительно математичнее и точнее первой. Ни одна из этих теорий не подтверждена наблюдениями: никто никогда не видел гигантскую черепаху с нашей Землей на спине, но ведь и суперструну никто никогда не видел. Однако модель черепах нельзя назвать хорошей научной теорией, потому что она предсказывает возможность выпадения людей через край мира. Такая возможность не подтверждена экспериментально <...>.
Сначала закономерности и законы были обнаружены только в астрономии и еще в считанных случаях. Но по мере развития цивилизации, и особенно за последние триста лет, открывались все новые и новые закономерности и законы. Успешное применение этих законов в начале XIX в. привело Лапласа к доктрине научного детерминизма. Ее суть в том, что должна существовать система законов, точно определяющих, как будет развиваться Вселенная, по ее состоянию в один какой-нибудь момент времени. <...>
Даже если возможна всего одна единая теория - это просто набор правил и уравнений. Но что вдыхает жизнь в эти уравнения и создает Вселенную, которую они могли бы описывать? Обычный путь науки - построение математической модели - не может привести к ответу на вопрос о том, почему должна существовать Вселенная, которую будет описывать построенная модель. Почему Вселенная идет на все хлопоты существования? Неужели единая теория так всесильна, что сама является причиной своей реализации? Или ей нужен создатель, а если нужен, то оказывает ли он еще какое-нибудь воздействие на Вселенную? <...>
Пока большинство ученых слишком заняты развитием новых теорий, описывающих, что есть Вселенная, и им некогда спросить себя, почему она есть. Философы же, чья работа в том и состоит, чтобы задавать вопрос "почему", не могут угнаться за развитием научных теорий. В XVIII в. философы считали все человеческое знание, в том числе и науку, полем своей деятельности и занимались обсуждением вопросов типа: было ли у Вселенной начало? Но расчеты и математический аппарат науки XIX и XX вв. стали слишком сложны для философов и вообще для всех, кроме специалистов. <...>
Но если мы действительно откроем полную теорию, то со временем ее основные принципы станут доступны пониманию каждого, а не только нескольким специалистам. И тогда все мы, философы, ученые и просто обычные люди, сможем принять участие в дискуссии о том, почему так произошло, что существуем мы и существует Вселенная. И если будет найден ответ на такой вопрос, это будет полным триумфом человеческого разума, ибо тогда нам станет понятен замысел Бога" [22].
6. В качестве вывода из приведенных объемных цитат мы предлагаем выдержку из документов конференции "Современная молодежь в Церкви: проблемы и пути их решения", состоявшейся в с 16 по 22 февраля 2005 года в г. Москве.
"Диалог науки и веры.
В определении Архиерейского Собора 2004 года о вопросах внутренней жизни Русской Православной Церкви сказано: "Для развития свидетельства Церкви современному миру, обретения ею достойного положения в обществе и укрепления церковного авторитета, а также для развития богословия и образования, следует активизировать диалог и взаимодействие Церкви со светской культурой и наукой" (ст.8). Там же: "Труды в области религиозного образования должны привести к реальному изменению современного общества. Образовательную работу Церкви нельзя заключать в рамки церковной ограды. Следует развивать сотрудничество Церкви со светской средней и высшей школой" (ст.9). Таким образом, определены общие позиции по вопросу отношения христианства и науки, и дано направление развития этого отношения - диалог и сотрудничество.
К сожалению, развитие взаимодействия Церкви с наукой в наше время затруднено. Одним из препятствий к этому является распространение псевдоцерковных и лженаучных учений, основанных на ложном мнении, что область знания Церкви всеобъемлюща. Это приводит не только к развитию конфронтации между обществом и Церковью, но и к внутрицерковным конфликтам.
Известно, что многие изданные в последние годы книги сомнительного содержания адресованы учащимся школ и вузов. Авторами некоторых из них, к сожалению, являются клирики Русской Православной Церкви. Эти книги, претендующие на принадлежность к естествознанию, не только отвращают многих молодых христиан от реального научного знания (а значит от служения Церкви и обществу в научной сфере), но и создают впечатление, что церковное учение маргинально и безграмотно. Кроме того, подобные издания способствуют распространению в научной среде мнения, будто священнослужители, как правило, являются людьми малообразованными и фанатичными.
Несмотря на это, мы уверены, что решения Архиерейского Собора могут быть выполнены и способны принести благие плоды в деле миссии Церкви в современном мире.
Компетентность науки и веры.
Диалог и взаимодействие Церкви с наукой призван строиться с учетом следующих моментов:
а) взаимодействие науки и религии необходимо строить на аксиомах и терминологии, исходящей из тех определений, которые провозглашают и наука и Церковь сами о себе;
б) необходимо учитывать область и глубину компетентности, которые признают за собой как наука, так и Церковь.
Церковь призвана дать людям возможность обрести спасение Духом Святым во Христе Спасителе. Наука, в свою очередь, занимается познанием окружающего мира ради его преобразования в интересах человека. Исходя из этих определений можно заключить, что наука и вера лежат в разных плоскостях, соприкасающихся лишь отчасти. Поэтому попытки строгого доказательства или опровержения веры наукой и науки через вероучение не состоятельны.
Бог для христианина есть Высочайшая Реальность, доступная в опыте христианской жизни. Истина, явленная Самим Богом в Божественном Откровении, утверждается не на выводах науки, она самобытна и не зависит ни от научных данных, ни от их философского осмысления.
Истины Откровения и научные истины познаются принципиально разными путями. Первые являются непреложными основами некоего богонаправленного человеческого устремления и призваны стать базой нашего личного образа жизни. Вторые человек получает сам эмпирическим и рациональным путем в рамках познания и осмысления мира и попыток преобразовать мир в своих интересах.
Материальный мир есть творение Божье. Следовательно, наука, исследуя явления и законы миробытия, изучает не Творца, а лишь Его творение. Существует божественный замысел мироздания, в соответствии с которым происходит развитие материального мира. Следовательно, все законы мироздания объективны и целесообразны. Задача науки - познание этих законов. Церковь, в свою очередь, признает возможность познания Творца отчасти через Его творение (Рим. 1:18-23) и называет это естественным богопознанием.
О природе научного знания.
Чтобы на серьёзном уровне вести диалог и сотрудничество Церкви с наукой, важно учитывать сложность современного научного знания, концептуальность его построения, глубокие связи между теориями разных отраслей науки. Это обусловливает сложность любого доказательства в рамках научных концепций. Понимание этого позволяет иметь правильное суждение о "претензиях" научного знания на истину и его ограниченности в данном вопросе.
Современная наука не сводится к накоплению и осмыслению эмпирических данных. Она стремится создать развитые концепции, имеющие длинные цепи логических связей между исследуемыми явлениями. Замена даже одной устаревшей теории, не отвечающей требованиям времени, не может происходить без учета этих связей. Концепции строятся на основании многих аксиом и обладают развитым терминологическим аппаратом. Развитие в науке идёт в сторону трансформации концепций и замены старых теорий новыми, более адекватными. Поэтому если какие-либо факты или мнения могут быть при благоприятных условиях проверены на опыте, то научные концепции, создаваемые на более высоком уровне абстракции, до конца не доказуемы и не опровергаемы.
Очевидно, что наука ничего не утверждает с абсолютной уверенностью и не претендует на "полноту истины", а лишь предлагает некоторое достоверное и обоснованное в рамках научного знания описание действительности.
Необходимо признать, что современное научное знание само по себе нравственно нейтрально. Обратить это знание к добру или злу способно мировоззрение ученого или группы ученых.
О некорректных интервенциях.
Осознание вышеизложенного приводит к следующим практическим выводам. В диалоге науки и Церкви важно признать недопустимость интервенций, основанных на непонимании области и глубины их компетентности. К сожалению, на протяжении человеческой истории подобные интервенции осуществлялись и осуществляются как из научной области в религиозную, так и обратно. Плоды этих интервенций следует признать пагубными.
В связи с этим необходимо подчеркнуть, что не следует в угоду каким-либо религиозным верованиям критиковать данные науки или науку как таковую. Такая критика лишена смысла, поскольку, как было сказано, современные научные концепции не претендуют на абсолютное соответствие действительности. Следует всячески противодействовать попыткам привлечения авторитета Священного Писания для обоснования тех или иных лженаучных представлений (например, телегонии, семитысячелетнего возраста земли и т.д.).
Верующий человек, претендующий на принадлежность к науке, должен стараться для обоснования своих представлений привлекать данные и аппарат самой науки, а не прикрывать свою научную безграмотность и несостоятельность библейскими самотолкованиями.
Несмотря на то, что научное знание формировалось под воздействием разных религиозных и философских течений, важно признать христианские корни этого процесса. Вследствие этого научное знание совместимо с христианским мировоззрением. Попытки согласования научных данных и истин Откровения должны иметь серьезное обоснование и быть весьма осторожными. На уровне практического взаимодействия можно говорить о сопряжении научного и церковного знания в некоторых областях человеческой деятельности, например, в психологии, педагогике, медицине, антропологии" [46].
VI. Существуют ли богословские предпосылки отрицания эволюционных воззрений?
Мы предлагаем выдержки из публикаций церковных авторов, на основании которых можно понять какие богословские аспекты вопроса о становлении мироздания и развитии жизни на земле являются важными и неполемическими, а какие не являются таковыми и вполне допускают полемику.
В этом разделе мы принципиально отказались от цитирования святоотеческих творений, поскольку Отцы, строго говоря, "эволюционизмом" как "мифом" 20 и 21 века не занимались. Никто и помыслить такое не мог раньше. Только начиная с Ч. Дарвина эта идея обрела некое прочное место в сознании людей и, будучи воспринята как "миф", коренным образом повлияла на мировоззрение многих людей. Такое положение вещей не имеет никакого отношения к святоотеческому богословию.
1. Многие святые отцы и церковные авторы касались вопроса о творении мира в своих писаниях. Для нас важно понять, какие именно богословские аспекты этого вопроса важны для вероучения Церкви. Протоиерей Георгий Флоровский посвятил этому вопросу статью "Тварь и тварность" [11].
Приведем выдержки из этого труда:
"Мир тварен. Это значит: мир произошел из ничего. Это значит, что не было мира прежде, чем стал и возник. Стал и возник вместе со временем. Ибо времени не было, когда не было мира. <...>
Только мир существует во времени - в смене, последовательности, длении. Без мира нет времени. И возникновение мира есть начало времен. <...>
... этот "переход" от пустоты к существованию непостижим для мысли. <...>
Понятие начала времен и есть это требование остановиться, этот запрет нескончаемого отступления в прошлое. Неважно, можем ли мы исчислить этот предел отступления в веках и днях. Остается в полной силе самый запрет. Во временном ряду постулируется безусловно первый член, пред которым нет предшествующих, нет никаких звеньев, никаких моментов времени, ибо нет никакой смены, - нет самого ряда. <...>
Но будет некогда, что "времени больше не будет" (Откр. 10, 6). Прекратится смена. И, разъясняет Дамаскин, "время по воскресении уже не будет исчисляться днями и ночами, или лучше - тогда будет один невечерний день". <...>
Времени не будет, но тварь сохранится. Тварный мир может существовать и не во времени. Тварь началась и не прекратится. Время есть некий линейный отрезок, с началом и концом. И потому оно несоизмеримо с вечностью. Ибо время имеет начало. Но в вечности нет смены, нет и начала. Всевременность не совпадает с вечностью. <...>
<...> мира могло бы и не быть. В существовании мира нет никакой необходимости. Тварное существование не самодостаточно, и не самобытно. В самом тварном мире нет ни основания, ни опоры для возникновения и бытия. Самым существованием своим тварь свидетельствует и вопиет о своей тварности, о своей производности и произведенности. <...>
Причина и основание мира вне мира. Бытие мира возможно только через внемирную волю Всеблагого и Всемогущего Бога, "нарицающего не сущая яко сущая" (Рим. 4, 17). <...>
Но неожиданным образом именно в тварности и сотворенности коренится устойчивость и субстанциальность мира. Ибо происхождение из ничего определяет иноприродность или "иносущие" мира Богу. <...>
В творении полагается и созидается совершенно новая, внебожественная действительность. В том и заключается величайшее и сверхпостижимое чудо творения, что возникает "другое", что существуют иноприродные капли твари наряду с "безмерным и безграничным морем сущности", как выражался о Боге свт. Григорий Богослов. Всё удалено от Бога и отстоит от Него не местом, но природой, по выражению Дамаскина. И это расстояние никогда не снимается, но только как бы перекрывается безмерной Любовью Божией. <...>
Всякое пресуществление тварного естества в Божеское столь же невозможно, как и пременение Бога в тварь. И всякое "смешение" и "слияние" природ исключается. В единой Ипостаси и едином лице Христа-Богочеловека, при всей полноте взаимного сопроникновения, две природы остаются в неизменном и непреложном различии. <...>
Тварное вне Бога, но соединяется с Ним. Отцы IV века, побуждаемые арианской смутой ясно и отчетливо определили понятие твари, прежде всего подчеркивали иноприродность твари Творящему в отличие от "единосущия" при рождении, - и ставили это в связь с зависимостью творения от воли и хотения. <...>
Творение есть деяние воли и потому резко отличается от Божественного рождения, как акта природы. <...>
Рождение совершается "из сущности" и "по природе". Творение есть действие и совершается не из сущности, и потому тварь инородна Творящему. <...>
Сотворенность определяет полное неподобие твари Богу, иносущие, и потому - самостоятельность и субстанциальность. <...>
Действительность и субстанциальность тварной природы сказывается и раскрывается прежде всего в тварной свободе. Свобода не исчерпывается возможностью выбора, но предполагает ее, и с нее начинается. И тварная свобода выражается прежде всего в реальной равновозможности двух путей: к Богу и от Бога. Эта двойственность путей не есть простая формальная или логическая возможность, но возможность реальная, связанная с наличностью сил и способностей не только для выбора, но и для прохождения обоих путей. Свобода включает в себя не только возможность, но и необходимость выбора, самодеятельную решимость и решительность избрания. Без этой самодеятельности в твари ничего не совершается. По выражению свт. Григория Богослова, Бог законоположил человеческое самовластие. <...>
Тварь должна собственным усилием и подвигом взойти и соединиться с Богом. <...>
В изначальном и конечном призвании тварь назначена к соединению с Богом, к причастию и общению Его жизни. Но это не есть вяжущая необходимость тварной природы. Конечно, вне Бога для твари жизни нет. Но, как удачно выразился блаж. Августин, для твари бытие и жизнь не совпадают. И потому возможно существование в смерти. <...>
Тварь неуничтожима - и не только тварь, утвердившаяся в Боге как в источнике истинного бытия и вечной жизни, но и тварь, определившая себя против Бога. <...>
Через грех вошла в мир смерть (Рим. 5, 12), и грех, будучи сам мнимотворческим новшеством в мире, свободным порождением тварной воли и "человеческих примышлений", мнимотворит смерть, и как бы устанавливает для твари новый закон существования, некий противозакон. <...>
Тварь не есть ни самосущее бытие, ни преходящее бывание - ни вечная "сущность", ни призрачное "явление". В тварности открывается великое чудо. <...>
Творение вещей совершается Богом не по какой-либо необходимости существа, или ведения, или воли, но из чистой свободы, которая ничем внешним не подвигается и тем более не понуждается к причинению. <...>
В творении Бог определяется только самим Собой, к творению Он сам Себя определяет. И не так легко раскрыть отсутствие внутренней необходимости в этом самоопределении, в откровении Бога ad extra [вовне]. Здесь мысль подстерегают обольстительные соблазны. Вопрос можно поставить в такой форме: относится ли атрибут Творца и Промыслителя к существенным и образующим свойствам Божественного бытия? <...>
В каком-то смысле для Бога безразлично, есть ли мир или нет, - в этом и состоит безусловное всеблаженство или вседовольство Божие. <...>
Божию мощь и Божию свободу следует определять не только как силу творить и созидать, но и как безусловную власть не творить. Все эти слова и предположения, конечно, недостаточны и неточны. Все они имеют характер исключений, отрицаний и запретов, а не прямых и положительных определений. Но они нужны для исповедания опыта веры, в котором приоткрыта тайна Божественной свободы. С терпимою неточностью можно сказать, что Бог мог бы допустить или потерпеть вне Себя полное небытие, полное отсутствие существований. Таким предположением не умаляется, но, напротив, четко оттеняется вся безмерность Божественной Любви. Бог творит от безусловного избытка своих щедрот и благости, и в этом сказывается Его хотение и свобода. И в этом смысле можно сказать, что мир есть некий излишек, и притом излишек, нисколько не обогащающий Божию полноту, - нечто сверхдолжное и сверхприданное, чего могло бы и не быть и что есть только через высочайшую и всесовершенную свободу и неизреченное хотение Божие. <...>
... нельзя сказать, что Бог начал творить, начал быть, стал Творцом, хотя "быть Творцом" и не принадлежит к определениям Божественной природы, к которой принадлежит Триединство Ипостасей. В присносущей неизменяемости бытия Божия нет никакого возникновения, становления, последовательности. <...>
Внутри самой совечности и неизменяемости Божественного бытия необходимо проводить различения. В безусловно простой жизни Божией есть безусловный идеальный или логический порядок Ипостасей, необратимый и непереместительный, уже по одному тому, что есть "единое начало" или "источник" Божества, - и есть счисление: первое, второе и третье Лицо. <...>
Можно, с терпимой смелостью, сказать, что в Божественной идее твари есть некоторая контингентность. И что, если она извечна, то вечна не вечностью существенной, но вечностью свободной. Свободу Божия замысла-изволения для самих себя мы можем пояснить предположением, что эта идея могла бы не быть положена вовсе. Конечно, это - casus irrealis, но в нем нет внутреннего противоречия. Конечно, раз Бог "измыслил" или положил эту идею, у него были для того основания. <...>
По выражению свт. Афанасия, "Отец творит всё Словом в Духе" (39), - творение есть совокупное и нераздельное действие Пресвятой Троицы. <...>
В творении изводится из несуществующих новая реальность, которая становится носителем Божественной идеи, и осуществить ее должна в своем собственном становлении. При таком понимании всецело преодолевается пантеистический уклон платонической идеологии и стоической теории "семянных слов". <...> Вместе с тем преодолевается и панлогизм: мысль о вещи, и Божественная мысль - замысел вещи, не есть ее "сущность" или ядро, хотя и самая сущность "логична" ("словесна"). Божественный образ в вещах не есть их "субстанция" или "ипостась", не есть носитель их свойств и состояний. Скорее его можно назвать истиной вещи, ее трансцендентной энтелехией. Но истина вещи и сущность вещи совсем не совпадают. <...>
... сущность Божия непостижима, а доступны познания только силы или действия Божия. И стало быть есть некое действительное различие между ними. Это различие связано с отношением Бога к миру. Бог познается и постигается только в меру Своей обращенности к миру, только в Своем откровении миру, в Своей "икономии" или домостроительстве. <...>
Только отцы IV-го века в завершенном Троическом богословии получают Твердую опору для четкого раскрытия учения об отношении Бога к миру. В делах и творениях Божиих открываются совокупные и нераздельные "действия" Троицы Единосущной. Но единая "сущность" Троицы Нераздельной остается за пределами познания и постижимости. <...>
Сущность Божия для человека недомыслима и неизреченна, и ведома только Единородному и Духу Святому. По выражению свт. Григория Богослова, существо Божие есть "Святая Святых, закрываемое и от самих Серафимов и прославляемое Тремя Святынями, которые сходятся во единое Господство и Божество". <...>
Последний чекан учение о силах или действиях Божиих получает в византийском богословии XIV-го века и всего более у свт. Григория Паламы. Он исходит из различения благодати и сущности. <...> Это различие сказывается прежде всего в том, что сущность безусловно несообщима и недосягаема для тварей. Твари достигают и приобщаются только действий Божиих. Но через это причастие приходят в подлинное и совершенное общение и единство с Богом, получают "обожение". <...>
Непреложность Божественной воли коренится в Ее величайшей свободе. И потому она не связывает свободу и в твари. <...>
И сообразно замыслу-изволению Божию из несущих "водружается" тварь и с нею время. Во временном становлении тварь должна прийти свободным восхождением своим в меру Божественного о ней смотрения, в меру предвечного образа и предопределения о ней. Для твари Божественный образ мира всегда остается запредельным и потусторонним по природе.
В чем бы ни полагать "образ Божий" в человеке, он есть характеристика и момент его сотворенного естества - он тварен. Это - некое "подобие", отражение. Но над образом всегда сияет Первообраз, иногда радостотворным, иногда грозящим светом. Сияет, как призвание и норма. В твари над ее естеством поставлено сверхприродное задание, задание свободного и в свободе утвержденного причастия и общения с Богом. Это задание превышает тварное естество, но только в исполнении его самое естество раскрывается в полноте. Это задание есть призыв, и призыв, осуществимый только через самоопределение и подвиг твари. Потому реален в своей свободе и свободен в своей реальности процесс тварного становления, и в нем свершается и сбывается небывшее. Ибо он направляется заданием. В нем есть место для творчества, для новосозидания, - и не только в смысле раскрытия, а именно возникновения нового. Область творчества определяется противоположностью естества и задания. <...>
Только в этом "общении" с Богом человек становится "собою", а в разобщении с Богом и в замыкании себя ниспадает ниже самого себя. Но вместе с тем не из себя сам себя он осуществляет. Ибо задание запредельно естеству, есть требование живой и свободной встречи и соединение с Богом. Мир иносущен Богу. И потому только через тварное становление осуществим замысел Божий о мире, - ибо этот замысел не есть субстрат или субстанция, становящаяся и самоисполняющаяся, но мера и венец для становления другого. Поэтому, с другой стороны, тварный процесс не есть развитие или не только развитие. Его смысл не в том, чтобы раскрыть или проявить врожденные и "естественные" задатки, или не только в этом. И к тому же последнее и высшее самоопределение тварного естества изливается в пламенеющем порыве к преодолению самого себя, по выражению преп. Максима. И на это влечение отвечает помазующее нисхождение благодати, венчающее тварный подвиг. Предел и цель тварного стремления и становления - в обожении...
Через воплощение Слова начаток человеческого естества привит непреложно к Божественной жизни, и всякой твари открыт путь к общению этой Жизни, путь усыновления Богу. <...>
Грядущее и чаемое "обожение" есть уподобление по благодати. И становясь причастниками Божественной жизни "в единстве любви", "всецело и целостно сопроникаясь с целым Богом", усваивая всё Божественное, тварь остается вне существа Божия. И всего примечательнее то, что обожающую благодать преп. Максим прямо отождествляет с изволением Божиим о творении, с творческим да будет. <...>
И самое творческое изволение о всех и о каждом есть уже нисходящий ток благодати. Но не все отверзают Толкущему Творцу и Богу. В свободе должно ответным движением раскрыться человеческое естество, преодолеть замкнутость природы и, можно сказать, в самоотречении принять ту таинственную и неисповедимую сугубоестественность, ради которой и создан мир. Ибо создан он, чтобы и стать Церковью, Телом Христовым. В том смысл истории, чтобы свобода твари ответила приятием на предвечный совет Божий, ответила и словом, и делом. В обетованной сугубоестественности Церкви отначала утверждена действительность тварного естества. Тварь есть другое, вторая природа, изволенная и из ничтожества изведенная Божией свободою для свободы. В свободе должна она стать сообразной той творческой мере, через которую она и есть, и движется и существует. <...>
В Церкви увенчивается тварный подвиг и спасается, восстанавливается в своей полноте и действительности тварь. <...> В Церкви через единение с Христом в Духе навсегда утверждена и укреплена тварь. [11]
2. Ниже мы предлагаем вниманию читателей выдержки из творений церковных авторов, которые, по нашему мнению, свидетельствуют, что "эволюционизм" как миропредставленческая категория не входит в противоречия с православным богословским осмыслением вопросов творения.
Митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл.
"Читающий Священное Писание поверхностно (то есть понимающий написанное в нем буквально) "приходит в великое недоумение",