Для тех, кто хочет верить разумно

Выпуск №1 (1) от 01.1999

Икона Рождества Христова


Не желая выступать судьями, мы, тем не менее, не можем не обратить внимание на разницу между Западом и Востоком в традиции изображения Рождества. На Западе, под влиянием францисканства, на первый план выступили исключительно человеческие эмоции — чувствительность, жалость, нежность. Малыш Иисус, Его Мать Мария и Плотник Иосиф — перед нами очень распространенный на Западе образ Святого Семейства. Рождество приобрело характер праздника Человеко-Бога более, нежели Богочеловека.

Православный Восток, строго следуя догматическому преданию, отбрасывает всякую сентиментальность. С величайшей ясностью и простотой икона передает евангельскую историю. Линии и цвета не потрясают нашей чувственности. Трезвость средств положена в основу звучания произведения.

В центре иконы мы видим Младенца Христа, лежащего в яслях в пещере. В тексте Евангелия о пещере ничего не говорится, этот элемент привнесен из Предания и повествует нам о мистических глубинах земли. Темный треугольник пещеры — как отверстие глубины ада, Христос мистически устраивает Свое рождение в глубинах бездны, в которых гнездится зло. Созерцая лежащего в яслях Христа, мы созерцаем “Агнца Вифлеемского, низложившего змия и давшего мир миру”. Мы далеки от идиллического образа новорожденного; этот Младенец — уже Муж скорбей Исаии (Ис. 53:3). Пелены Младенца имеют ту же форму, что и погребальные пелены на иконе Воскресения. Пелены — могила — пророчество “смерти, попранной смертью”. Младенец, лежащий в пещере, — это уже нисхождение Слова в ад; это, пожалуй, наиболее точное выражение пролога четвертого евангелия: “и свет во тьме светит”.

Вне пещеры, облаченная в царский пурпур, возлежит Богородица. Ее голова покоится на руке. Ее взгляд погружен в созерцание евангелия спасения: “Мария сохранила все слова сии, слагая их в сердце Своем” (Лк. 2:19). Хоть Она и Мать, Она отворачивается от Своего ребенка, чтобы поприветствовать нас всех, потому что Она видит в нас рождение Своего Младенца. Мария — новая Ева, Матерь Жизни, давшая согласие на воплощение за каждого из нас. Поэтому Она образ Церкви. В Ней — таинственное предстояние Церкви перед Иисусом, в ней — завершение ожидания Израиля и иноверных.

В нижнем левом углу мы видим св. Иосифа. Он в глубоком раздумье. Композиционно его фигура находится вне центра, в знак того, что он не является Отцом Младенца. Литургические тексты повествуют о его тяжких мучениях, вызванных сомнениями. Перед Иосифом изображен нечистый в облике пастыря — он всегда старается уподобиться Христу. Иногда он изображается как старик с рогами и с хвостом. Апокрифические евангелия приводят его слова: “Такой старик, как ты, не может производить детей, и дева не более способна родить, нежели этот посох (часто кривой и сломанный, чтобы изобразить преломленный скипетр его былой власти) расцвести”. Но в это мгновение жезл в его руках покрывается цветами. В лице Иосифа икона раскрывает вселенскую драму, повторяющуюся из столетия в столетие. Ее содержание всегда одинаково. Пастырь-оборотень внушает, что не существует иного мира, кроме видимого, природного, в котором мы живем, нет поэтому и иного бытия. Лицо св. Иосифа часто выражает муку и почти отчаяние (“внутреннюю бурю”). На некоторых иконах Мария смотрит на него с глубоким состраданием.

Если мы переместимся теперь немного вправо, мы увидим сцену омовения. Ее смысл заключается в том, что Младенец действительно Сын Человеческий, сидящий на коленях Саломии-повитухи. Но в то же время Он — ожидаемый Мессия.

Чуть выше обычно изображается пророк Исаия, а в нем — все ветхозаветные пророки. Одежда Исаии делает его похожим на Иоанна Крестителя или Илию; это одеяние мученика. В своих пророчествах Исаия наиболее полно свидетельствует о Рождестве.

К его пророчествам отсылает нас еще раз и присутствие рядом с яслями вола и осла: “Вол знает владетеля своего, и осел ясли господина своего; а Израиль не знает [Меня], народ мой не разумеет” (Ис. 1:3). Двойной символизм жертвенного тельца и ослицы Царя, въезжающего в Иерусалим, усилен символизмом пастырей с их овцами и растениями, не имеющими, однако, ничего общего с сельским пейзажем. Все призвано подчеркивать мессианское достоинство Младенца — истинного Пастыря и Агнца.

В верхнем левом углу иконы мы видим волхвов. Мудрецы-звездочеты были приведены ко Христу как первые от народов. Они не принадлежали Израилю, но, тем не менее, угодили Господу, потому что они “боялись Его и творили по справедливости”. Господняя любовь к человеку привлекает к себе “мудрецов” всех времен и народов.

Ангелы изображаются в их двойном служении. Слева они повернуты к верхней части иконы – к источнику света. Они представляют бесконечное славословие Господа, небесную литургию. Справа ангел устремлен к пастухам и представляет слугу человека, ангела Воплощения. В его склоненной позе мы чувствуем ангельскую любовь и защиту, бесконечное “смотрение» ангела-хранителя.

Вифлеемская звезда сияет из священного треугольника вверху, вписанного в Божественную сферу. Единый луч, исходящий из треугольника, обозначает единосущность Бога, но, достигнув звезды, этот луч преломляется на три, чтобы показать участие всех трех ипостасей в домостроительстве нашего спасения.

Перевод с английского Ирины Николаевой, факультет иностранной филологии НПУ

Дата публикации: 06.10.2003