Для тех, кто хочет верить разумно
Киевская Русь > Разделы сайта > Жизнь в Церкви > Ценности нашего общества

Жизнь в Церкви

Ценности нашего общества


Вниманию читателей «Киевской Руси» предлагается текст выступления митрополита Сурожского Антония в Министерстве обороны Великобритании от 10 декабря 1987 года.

Во-первых, хочу поблагодарить вас за то, что пригласили меня — я чуть было не сказал «иностранца», но, поскольку мы все принадлежим к различным народностям, я чувствую себя в этой стране не более иностранцем, чем некоторые из вас. Тем не менее я хочу поблагодарить, что рискнули пригласить меня говорить о ценностях нашего общества.

Я хотел бы сделать два предварительных замечания. Первое: у всех нас общее то, что мы все принадлежим человечеству, второе — то, что жизнь и смерть непреложны и в нашем зыбком мире они — две данности, которые мне кажутся очень важными. Мне приходилось, будучи русским человеком и в то же время политическим эмигрантом, обсуждать первый пункт — вопрос человека, нашей общей принадлежности человечеству и на Западе, и в России, и я обнаружил, что это — место встречи. Даже когда другие точки пересечения не срабатывают, наша общая принадлежность человеческому роду сближает нас.

Две цитаты приходят мне на ум, которые отражают крайние границы ситуации. Карл Маркс говорит где-то в своих писаниях, что новое общество не нуждается в Боге, потому что его бог — человек. С другой стороны, святитель Иоанн Златоустый говорил, что, если ты хочешь узнать, кто такой человек, не смотри на престолы царей и на дворцы великих мира сего, а посмотри вверх, посмотри выше и увидишь Человека на престоле одесную Бога Славы. И, мне кажется, какую точку зрения ни принять (является ли для вас человек самым славным творением Божиим и человечество в полном смысле есть отражение Бога и мы призваны быть тем, чем был Христос, или ваш подход совершено атеистический), все равно точка пересечения — человек, и не только человечество вообще, но тот конкретный человек, который перед вами.

Очень важно, по-моему, видеть различие между конкретным человеком и человечеством в целом. В одном из романов Солженицына есть персонаж, который так страстно любил человечество, что ненавидел каждого отдельного человека за то, что тот уродовал эту идеальную красоту. И, мне кажется, опасно думать в абстрактных терминах «человечества», потому что в таком случае каждый конкретный человек — пятно на нем, ведь никто не является идеальным образом того человечества, частью которого мы являемся. Это, я думаю, важно, и мы этому учимся в разнообразных ситуациях. Можно думать о народах, которые противоположны нам с политической точки зрения или находятся в военном конфликте с нами, но и тут встречаешься с конкретным человеком. Прежде чем стать священником, я был хирургом во французской армии и в Сопротивлении во время последней войны и помню, насколько отношение во время сражения отличается от того, как после него смотришь на человека, который был ранен и попал к тебе. Во время сражения он — противник, которого надо победить; когда же к тебе доставлен раненый солдат или офицер, то он просто человек, ни больше, ни меньше: он приобретает всю глубину и значение, какое имеет человек. Ему принадлежат все человеческие права — на уважение, на равное отношение — наравне с вашим ближайшим другом, разница между ними только в том, насколько он нуждается в вас. Если его нужда больше, то и прав у него больше. Вот и все. И я думаю, что это очень важное восприятие жизни, которое ширится со времени последней войны. Противопоставления между народами все уменьшаются, и все больше осознается наша человеческая общность, наши общие проблемы, наше общее стремление выжить. И при помощи всех средств общения мы можем поддерживать связь, смотреть друг другу в глаза и узнавать этого человека, а не один из образчиков народа, который нам чужд или противник нам.

Второе, что я упомянул, — это жизнь и смерть. Помню, когда я был подростком, мой отец как-то сказал мне (он глубоко меня любил, так что это не было ни поверхностно, ни грубо): «Помни: жив ты или умер, не имеет никакого значения ни для тебя, ни для кого. Важно, для чего ты живешь и ради чего готов умереть». Позднее эти слова соединились в моей мысли с древним христианским высказыванием о памяти смертной, о том, что следует всегда помнить о смерти. Когда говоришь такое современному человеку, в ответ слышишь: «Неужели вы хотите, чтобы вся красота мира, всякая радость, всякая надежда были отравлены мыслью о том, что они могут через мгновение быть уничтожены? Неужели вся моя жизнь должна проходить под ужасом смерти, которая неожиданно, внезапно может на меня найти?» Нет, не то имелось в виду. Писатели древности имели в виду, что, если ты не готов в жизни к предельному риску, ты не живешь в полную меру. Есть место в письме одного французского писателя к другу: «Я готов стоять за свои убеждения, но только до повешения…». Как только вы сказали: «но только исключая смерть», это означает, что вы не готовы стоять за свои убеждения, но это означает также, что и в обычной жизни вы не готовы действовать «сплеча», со всей силой, всей страстью, всем убеждением, на какие вы способны.

Так что очень важно задавать себе самому вопрос: готов ли я жить в полную силу, даже с риском для жизни, или я слишком трусливый, слишком робкий, слишком боязливый, слишком сосредоточен на себе и не готов постоянно отдавать жизнь и, если однажды придется, положить жизнь за что-то, что больше меня, святее меня, за что-то, что потребует всего меня целиком, а не только частичную мою верность? Я думаю, такое отношение к жизни и смерти существенно важно не только для воина, но для любого живого человека, потому что все мы стали робкими, трусливыми, неуверенными вследствие эгоцентризма, который внушает нам желание выжить, стремление ничем не рисковать, вместо того чтобы жить в полную силу и класть свою жизнь на то, ради чего стоит и жить, и умереть.

А это приводит меня к тому, чтобы спросить себя: за какие ценности стоит жить и умирать? Одну такую ценность я уже упомянул: это — человек, человек и его судьба, и я имею в виду не просто выживание человечества, но качество жизни, потому что простого выживания недостаточно. Бывают ситуации такой обездоленности, такой болезни, что мы не можем желать жизни просто ради выживания, и люди, которые ответственны за других, не должны заставлять людей выживать, когда они не живут. Просто существование — не то же самое, что жизнь.

Так что стоит каждому из нас задаться вопросом в рамках собственной жизни, в пределах своего кредо или его отсутствия, своих убеждений: какова для нас ценность человека? Это одна из больших тем, которую, мне кажется, христианство принесло на Запад. Древний мир не мыслил понятиями абсолютного, предельного значения, ценности человеческой личности. Были рабы и были их владельцы, рабы были скотом, каждая особь этого стада могла быть заменена другой; если она умирала, ее можно было заменить. Христианство внесло понятие о том, что каждая человеческая личность — это предельная, абсолютная ценность, что нет ничего больше человека. И сегодня, независимо от того, христиане мы или нет, мы можем мыслить в этих категориях, потому что опыт показал нам, какова ценность человеческой личности, показал, что не существует человеческого скота или стада, а есть люди, личности, и в каждой — вся глубина человечества. В ней может недоставать культуры, может недоставать цивилизованности, может недоставать очень многого, но одно всегда присутствует: вся глубина человеческой души, ее горя и радости, ее чувства красоты, любви, благородства во всех смыслах этого слова.

Это — первая из основоположных ценностей, которую мы всегда должны иметь в виду, что бы мы ни делали. Порой случаются ситуации, когда требуется отстаивать абсолютную ценность человека с оружием в руках. Порой, напротив, следует делать все возможное, чтобы избежать насилия, но в любом случае в основе — человек, личность, святость и ценность человека. Очевидно, что с этим связаны и другое ценности, потому что на протяжении истории люди создавали объединения, не стадо, не скот, но общности, объединенные культурой, общей верой, общим прошлым, и они чувствуют, что между ними существует особая связь. Они чувствуют также, что то, что они создали на протяжении веков, чрезвычайно ценно, не только как свойственное им мироощущение, но что созданные ценности должны продолжать жить, нельзя допустить, чтобы они были уничтожены вандализмом или вытеснены другими культурами, ощущающими свое превосходство, потому что они сильнее и в состоянии разрушить или ограничить данную культуру.

Так что нам следует понять, что кроме того общего, что нас объединяет, нельзя забывать и об особенностях людей, какими они стали в определенных географических пространствах. Я сознательно говорю о географических пространствах, а не о странах и нациях, потому что понятие страны не всегда так-то просто. Если взять, например, культуру России, где более ста пятидесяти различных народностей, невозможно говорить о нации, но можно говорить о территории, которая обладает общей историей и где в основе культуры в большой мере лежит нечто общее. Так что существует измерение не индивидуальное, личное, но единое измерение человеческих сообществ, обладающих общим прошлым, общей культурой, общей жизнью, ценящих эту жизнь, эту культуру. Они не готовы допустить разрушение всего этого ради того, чтобы влиться в более обширное сообщество, потеряв свое специфическое богатство.

Есть и другие ценности, которые постоянно выходят на передний план. Например, права человека. Мне кажется, мы слишком много говорим о правах человека и недостаточно говорим о его ответственности и обязанностях. Это поражает меня во всех странах, которые я знаю, а я — себе на радость или на горе — будучи русским эмигрантом и в течение ряда лет несши церковно-административную ответственность в Западной и Северной Европе, повидал много стран. Я убежден, что каждый человек имеет право раскрыть свое человечество в полноте, что каждая группа людей имеет право осуществиться как коллективная личность. Но еще более страстно я убежден в том, что человеческие права должны быть защищены, должны быть предоставлены теми людьми, которые в состоянии взять на себя ответственность и имеют долг перед другими. Иначе говоря, я считаю, что сильные должны предоставить права слабым, а не ждать, чтобы слабые набрались достаточно силы, чтобы свергнуть тех, кто не давал им доступа к принадлежащему им по праву человеческому существованию или лишил их его.

И это, мне кажется, следует распространять и утверждать в нашем сегодняшнем обществе. Меня поражает отсутствие такого понимания во всех странах, которые мне приходится посещать. Провозглашаются права человека, идет вялотекущее сопротивление, время от времени вспыхивает мятеж, происходит взрыв насилия, но где те люди, которые сказали бы: «Власть в наших руках, и мы обязаны обеспечить всем право быть людьми»? Я говорю «право быть людьми», а не «права человека», потому что «права человека» стали политическим лозунгом, политическим выражением, а «право быть человеком» покрывает гораздо больше, гораздо более обширное поле.

Позорно, что христианские церкви по всему миру всегда проповедовали слабым кротость, смирение и все то, что Ницше назвал бы «рабскими свойствами», и никогда, за редкими исключениями, не противостояли власть имеющим, не говорили им, что им нет места в христианском мире. Мы очень далеки от святителя Амвросия Медиоланского, который запретил императору Феодосию доступ в храм, потому что он правил с жестокостью. Мы очень далеки от святителя Филиппа Московского, который в конечном итоге был убит по повелению Ивана Грозного, потому что противостоял ему. Где церковные руководители (это относится и ко мне, в мою малую меру), которые выступают против тех, кто имеет власть поработить и власть освободить, и говорят: «Тебе нет места в Церкви, ты не можешь причащаться, ты не можешь быть членом общины, потому что ты поставил себя вне ее»? И то, что по праву относится к христианской церкви (вину которой я разделяю), справедливо и по отношению ко всем организациям, всем сообществам верующих или политическим группам, которые могли бы перестать притеснять, отказаться от несправедливости, перестать разрушать человеческую жизнь и человеческую культуру и то, что люди ценят в жизни.

Но тут мы сталкиваемся с универсальной проблемой — с собственным себялюбием. Оно живет в нас, в каждом из нас, оно присутствует в группах людей. Каждый из нас стремится (по моему мнению — неоправданно) иметь место под солнцем как можно более уютное, просторное, теплое, безопасное, тогда как наше человеческое призвание состоит в том, чтобы строить мир, который был бы достоин человека, а не мир рабов и свободных. Самолюбие связано и с нашей трусостью — нам страшно выступить и оказаться мишенью, страшно, что нас обвинят, будто мы одни в данной группе не готовы быть солидарными с ней. А трусость ведет к ненависти, причем с двух сторон: ненависти со стороны тех, которые в результате лишены того, к чему они совершенно законно стремятся, и ненависти со стороны тех, кто повинен в этом лишении и опасается возможных последствий.

Мы непрерывно говорим о мире (peace, paix), и мир в глазах людей стал почти что неприличным словом, потому что им манипулируют со всех сторон как политическим орудием; но начинать-то надо с себя. Можно ли считать кого-то миротворцем, если у него несогласия с родителями или с детьми, если он в ссоре с супругом, если он создает напряжение и трудности на работе, если не видит иного решения социальным проблемам, как только забастовки и насилие? Можно ли сказать, что такие люди работают на мир? Нет, конечно, потому что мир, прежде всего, это внутреннее состояние, которое разгорается, как пожар, распространяется по подлеску, пока не станет ветхозаветной неопалимой купиной. Нам следует продумать заново наше отношение к миру. Стремимся ли мы к миру, чтобы оградить нашу робость, спастись от опасности, или по другим причинам? Я, как и вы все, постоянно слышу всевозможные призывы к миру, но в чем их корень? Большей частью в опасении, что земной шар может быть уничтожен, что на нас обрушатся невыразимые страдания, что нас подстерегает опасность. Но это не основания. При подобной установке человек не создаст мира, в лучшем случае он создаст прибежище для себя самого. Такой человек готов сказать, что мир настал бы, если можно было бы уничтожить всех врагов, всех, кто творит зло, кто мыслит зло. Не это путь мира. За мир следует бороться на совершенно другом уровне, на уровне сострадания, на уровне уважения к другому, на уровне построения такого общества, которое было бы достойно человека, но не на уровне соответствующего равновесия сил, при котором все жили бы в страхе. Разумеется, мы живем в уродливом мире, и очень редко кто готов отдать жизнь за идеал или жить и умереть ради чего-то. Но я убежден, что, пока мы будем бороться за мир, за справедливость, за права человека, побуждаемые трусостью или самолюбием, мир для нас не настанет, ровно как столетия назад Иеремия провозгласил: «говоря: ‘мир! мир!’, а мира нет» (Иер 6:14). Мир приходит от Бога, мир исходит из любви, из сострадания, из уважительного, прямо-таки благоговейного отношения к другим людям. Мне кажется, очень важно нам осознать, что тот мир, который является результатом трусости, неизбежно приведет к большему насилию на всех уровнях. Возможно, нации достигнут какого-то равновесия, но внутри наций будет продолжаться насилие, ревность, зависть, ненависть, страх, и всё это характерные признаки трусости, а не отваги или храбрости.

Мы также много говорим о справедливости. Справедливость — вот что должно было бы быть основой наших взаимоотношений, но мы должны понять, что справедливость не начинается в момент, когда она выражается в распределении благ или в возмездии за зло. Справедливость начинается с видения великой и подлинной гармонии, которая должна бы царить между людьми, и с устремленности к ней. Она начинается, как я указал в начале моего выступления, в момент, когда я уважаю своего ближнего, будь то коллективный ближний или индивид. Справедливость начинается в момент, когда я смотрю на человека и признаю, что он имеет такое же право на существование, как я, и, следовательно, я должен обеспечить ему все то, чем стремлюсь обеспечить себя. Вот основа справедливости. Все другие формы справедливости вытекают из этого. И это, мне кажется, можно подытожить словами Евангелия: Люби ближнего, как самого себя (Мк 4:31).

Мне не нравится слово «любовь», потому что оно покрывает слишком многое и в итоге мало что значит. Мы произносим: «Я люблю Бога, я люблю родных», и сразу же: «я люблю клубнику со сливками», и на самом деле это слово не имеет точного значения. Но если вы подумаете о словах Евангелия, то что они значат? Это заповедь для самых слабых, самых ленивых, праздных из нас. Она означает: «Ты хочешь самого лучшего для себя — бери, но дай ровно то же самое своему ближнему». И если вы попробуете, то обнаружите, что это совсем не легко, потому что каждый раз, когда вы что-то приобретаете, вы должны отложить такую же сумму денег на жизнь другим. Чудовищно думать, что мы в Западной Европе живем в таком изобилии, а есть страны, где люди умирают с голода только потому, что мы владеем столь многим или не делимся тем, чем могли бы поделиться. Это чудовищно, и это можно было бы исправить, пусть не немедленно, но продумывая, что можно сделать.

И, знаете, это может быть сделано даже на невысоком уровне. Лет тридцать назад (пример не яркий, не такой уж великий, но подлинный) мне сказали, что небольшой группе, общине в Африке нужны велосипеды и лодка для переправы через озеро. Я обратился к приходу и предложил собрать то, что мы тогда назвали «платой за грех»: всякий раз, как вы покупаете пачку сигарет, вы откладываете ту же сумму на эти велосипеды и лодку; всякий раз, что вы выпиваете стакан спиртного, вы откладываете его стоимость на ту же цель, и т. д. Каждый раз, когда вы позволяете себе что-то лишнее, не необходимое для жизни, вы откладываете его стоимость. И так мы приобрели эти велосипеды и лодку. И я думаю, что если бы вместо того, чтобы копить, сидеть, по русской поговорке (кажется, она существует и в английском), как собака на сене, мы были бы немного более щедры, если бы мы отдавали даже не равную сумму, но хотя бы разумную часть того, что тратим на излишки, мир переменился бы. И в этом была бы справедливость, не та справедливость, которую мы строим по своим вкусам и удобствам, а другого рода справедливость.

Далее, вопрос свободы. Свобода также стала политическим словом, вместо того чтобы просто определять отношения между людьми. В одном месте Ветхого Завета говорится: отпусти пленников на свободу1. И мы немедленно думаем о рабстве и т.д. Но понимаем ли мы, что очень многие в нашем окружении находятся в оковах, являются пленниками того, что мы называем своей «любовью» к ним? Когда мы говорим ребенку, или взрослому человеку, или группе людей: «Я знаю, что для тебя лучше, и тебе придется быть счастливым так, как я решу», мы надеваем на людей оковы. Не требуется даже попадать в страны вроде советской России, где тоталитарный режим, где одна партия определяет, что хорошо для вас или как вам быть счастливыми. Это относится к семье, к работе, к Церкви, к любой организации. Я не говорю, что так не должно быть в армии: одни приказывают, другие подчиняются, это совсем другое положение. Чтобы быть эффективным, организм должен быть выстроен иерархически, должно быть руководство и цепочка подчиненности. Но когда я только что говорил о свободе, я не это имел в виду.

Я предложу вам несколько направлений, как вы можете продумать вопрос о свободе, если у вас будет время вспомнить мою беседу. Слово свобода на разных языках употребляется по-разному. В западноевропейских странах есть слово, основанное на латинском libertas, оно восходит к дохристианскому римскому праву, где оно определяло общественное положение ребенка, родившегося свободным от свободных родителей. Но оно также значило, что этот ребенок, для того чтобы остаться свободным и быть достойным своего положения, должен содержаться в строгой дисциплине, потому что свобода всегда связана с самообладанием. Если вы не в состоянии владеть собой, вы не свободны. Да, с точки зрения закона вы, может быть, свободны, вы пользуетесь всеми привилегиями, какие дает вам ваше положение в обществе. Но если вы наркозависимы, если вы в плену пьянства, разврата, страха, любого отрицательного чувства, вы — раб и просто выдрессированы вести себя так, будто вы свободны. Так что свобода в том смысле, какой римский закон придавал слову libertas, — это состояние того, кто дисциплиной, суровой тренировкой, воспитанием научился так владеть собой, что может распоряжаться собой как захочет. То есть перед лицом опасности — противостать опасности, перед лицом долга — выполнить долг, уметь властвовать собой. Вот что лежит в основе понятия свободы. Если мы не способны властвовать собой, мы не свободны, что бы ни думало о нас общество или внешний мир.

Английское слово freedom также очень выразительное и интересное и далеко ушло от своих корней. Я не ученый филолог, и поэтому мне приходится прибегать к этимологическим словарям, чтобы лучше понимать английский язык, который я выучил слишком поздно, чтобы знать его так, как знает настоящий британец. Таким образом я обнаружил, что слово freedom происходит от санскритского корня, который значит «любить» или «быть любимым», а как существительное — «мой любимый», «моя возлюбленная». Народ, живший в очень далекой древности, воспринимал свободу как взаимоотношение любви, а не юридическое отношение, не иерархическое положение. Это взаимоотношение, когда двое (или больше) смотрят друг на друга с глубоким почитанием, с изумлением и отзываются любовью, а любовь означает самоотдачу, открытость другому, принятие другого и отдачу себя ему. Разве это не замечательно?! Это очень далеко как от того, что мы называем свободой в политике, так и от того, что происходит в семейной жизни, когда ребенок, подросток говорит родителям: «Я хочу быть свободным», что означает: «Хватит с меня вашей покровительственной и порабощающей любви, я хочу жить так, будто вы не существуете». Это, по существу, именно отрицание свободы.

Нам следует продумать заново отношения свободы между индивидами, между классами, между народами, между теми, кто в силу необходимости связан между собой иерархическими отношениями. Потому что если свобода не становится взаимоотношением любви, она делается напряжением между порабощением и бунтом, а это совершенно не то, чем должна быть свобода.

И, наконец, русское слово свобода означает «быть самим собой». Разве не замечательно, что эти три слова — libertas, freedom и русское свобода — указывают нам путь? Libertas означает, что я родился со всеми правами человека, но не стану обладать ими, если не владею самим собой. Freedom: напрасно будет мое самообладание, если оно не ведет к отношениям любви с моим ближним, а если ближний и не способен любить меня, я должен любить его вплоть до готовности отдать жизнь за него, то есть жить изо дня в день и, если понадобится, умереть за него. И только в таком случае я могу сказать про себя, что я свободен, то есть стал самим собой, достиг зрелости, подлинной зрелости человека.

Вот основоположные ценности, которые я считаю чрезвычайно важными в нашем сегодняшнем мире. Они всегда были важны, но в нашем современном мире столько запутанности, столько сомнения и страха, и трусости, и самолюбия, и лицемерия, что нам следует брать за пример организованные сообщества, которые основаны на самоотдаче, например, армия стоит на храбрости, мужестве, служении. Мы должны учиться дерзновению, и это, осмелюсь сказать, относится и к Церкви. И только тогда древний воинский символ — меч, символ, который в Средние века указывал на чистоту, на защиту слабого, на того, кто строит общество, достойное человека, — вновь обретет свое подлинное значение. Я вижу, как это сбывается в этой стране, когда нас призывают быть ответственными, перестать быть младенцами, перестать быть рабами, перестать быть меньше того, чем мы можем быть или что можем сделать, когда мы поднимаемся во весь наш человеческий рост, берем свою судьбу в собственные руки и строим общество, достойное прошлого этой великой, благородной страны.

Спасибо, что вытерпели меня.

1 См. Ис 58: 6. Вот пост, который Я избрал: разреши оковы неправды, развяжи узы ярма, и угнетенных отпусти на свободу, и расторгни всякое ярмо.

Выступление в Министерстве обороны Великобритании 10 декабря 1987 г. Пер. с англ. Е. Майданович.

Опубликовано в журнале «Вестник РХД» №197, Париж-Москва, 2010. Перепечатка с разрешения издателя.

Дата публикации: 07.03.2012