Ученые из США и Великобритании провели исследование по изучению механизма появления головной боли в результате употребления в пищу холодных продуктов. В исследовании участвовали 13 человек, которые добровольно согласились пить воду со льдом, обязательно при этом действии используя пластиковую трубочку так, чтобы вода попадала на верхнее небо. Участники знаками показывали, когда головная боль появлялась или исчезала.

В это время ученые сканировали процессы, которые происходят в мозге добровольцев. Выяснилось, когда человек сигнализировал о появлении боли, у него сильно увеличивался ток крови в передней мозговой артерии, которая находится в центральной области мозга за глазами. После этого срабатывали компенсирующие механизмы, мышцы артерии сокращались, и артерия становилась обычного диаметра. В это время человек сообщал о прекращении головной боли. Это исследование попало в новости.

Исследователи сделали вывод, что такие механизмы необходимы для создания идеальных условий при работе головного мозга. Любое нарушение работы вызывает ответную реакцию, появляется боль, и этот механизм защищает головной мозг от холода.

После выписки некоторое время Митрополит Владимир будет находиться под наблюдением врачей, а также время от времени проходить поддерживающие курсы реабилитационных процедур.

Несколькими днями ранее Митрополит Владимир впервые после своей госпитализации возглавил заседание Священного Синода УПЦ, на котором было объявлено о возвращении Предстоятеля к полноценному управлению Церковью. Священный Синод отменил все временные решения, принимавшиеся на время болезни Предстоятеля, и произвел ряд важных кадровых перестановок. Управляющим делами УПЦ назначен архиепископ Антоний (Паканич), до этого занимавший пост главы Отдела внешних церковных связей, причем Синод расшилил полномочия Управляющего делами. Пост председателя ОВЦС занял архиепископ Митрофан (Юрчук), бывший до этого многие годы Управделами УПЦ. Разделена на две части Харьковская епархия и определены епархиальные архиереи. Расширено число постоянных членов Синода: в него вошли архиепископ Митрофан (Юрчук), ранее входивший в Синод по должности Управляющего делами, и митрополит Симферопольский и Крымский Лазарь (Швец). Назначены новые викарии в Киевскую и Черновицкую епархии. Архипископу Тульчинскому Ионафану (Елецких) поставлено на вид «нарушения церковной дисциплины», выразившиеся в публикации на своем официальном сайте материалов, «содержащих неправдивую информацию, носящих откровенно клеветнический характер и вносящих смуту».

Митрополит Владимир был госпитализирован в тяжелом состоянии 30 октября 2011 года в связи с осложнениями, возникшими на фоне основного заболевания – болезни Паркинсона. В лечении Предстоятеля участвовали ведущие специалисты Украины и их иностранные коллеги. Некоторые из лечебных мероприятий были применены впервые в Украине сотрудниками клиники при поддержке иностранных специалистов. Миллионы верующих в Украине и за рубежом молились о здравии Блаженнейшего Владыки и сопереживали ему в эти нелегкие времена.

«Скорбное послание», обращенное «смиренным Филаретом, Митрополитом Русской Зарубежной Церкви» — «Их Святейшествам и их Блаженствам, Предстоятелям Святых Православных Церквей, Преосвященным Митрополитам, Архиепископам и Епископам», является последним и, по всей вероятности, самым важным документом в длинной серии исходящих от Зарубежной Церкви заявлений, которыми в последние годы эта Церковь стремится внушить православным людям, что Православная Церковь попала в плен ереси экуменизма и эта ересь распространяется, в первую очередь, Константинопольским патриархом Афинагором и его Экзархом в Америке архиепископом Иаковом.

Более конкретно «Скорбное послание» утверждает, что, подписав постановление прошлогодней Ассамблеи Всемирного Совета Церквей в Упсале или хотя бы не опротестовав их, православные участники этой Ассамблеи изменили изначальным и более приемлемым принципам православного участия в экуменическом движении.

Все это очевидно очень серьезные обвинения. Они касаются всей Православной Церкви, поскольку все автокефальные Церкви были представлены в Упсале, часто представителями епископата, один из коих — патриарх Сербский Герман — избран был даже председателем Всемирного Совета. Эти обвинения к тому же вызывают брожение среди православных и грозят самому единству Церкви. К ним нужно, следовательно, отнестись очень серьезно и обсудить на самом высоком уровне. Но до этого нельзя не поднять некоторых предварительных вопросов, которые, как я надеюсь показать, имеют первостепенное значение для решения любых проблем, могущих возникнуть в Православной Церкви. Задача настоящей заметки — сформулировать хоть некоторые из этих вопросов.

2

С чисто формальной точки зрения «Скорбное послание» является призывом одного епископа к своим собратьям отнестись более серьезно к вопросу, на который, по его мнению, они не обратили достаточного внимания. Не подлежит сомнению, что правом и даже обязанностью каждого епископа является сноситься со своими собратьями по вопросам, относящимся к самой сущности православной веры, а кто же будет отрицать, что «экуменизм» вообще и в особенности опасные тенденции, проявившиеся в Упсале, относятся к этой категории вопросов? Мы можем заверить митрополита Филарета, что далеко не он один был глубоко потрясен отчетом Упсальской Ассамблеи. С другой стороны, многие поступки и заявления как патриарха Афинагора, так и архиепископа Иакова, поскольку они вызвали серьезные сомнения, недоумения и возмущение среди право славных, также очевидно заслуживают оценки вселенским епископатом. Ни патриарх, ни архиепископы, ни епископы не обладают непогрешимостью — все они подсудны Церкви и в первую очередь епископату. И можно действительно сожалеть, что инициативы, подобные той, которую взял на себя митрополит Филарет, и которые в ранней Церкви широко практиковались, вышли из употребления, что привело к ослаблению единства и общей ответственности православного епископата. Таким образом, формально «Скорбное послание», независимо от согласия или несогласия с его содержанием в целом или в частностях, могло бы быть благим почином, согласным с духом всего православного Предания, — поставить вопрос об «экуменизме» перед православным церковным сознанием, чего он, вне сомнения, заслуживает.

Роковой изъян «Послания» — в открытом противоречии между всецело каноническим и традиционным подходом к вопросу, который мы находим в нем, и действиями Зарубежной Церкви, предстоятелем которой митрополит Филарет является. «Послание» в своих упоминаниях патриарха Афинагора и архиепископа Иакова величает их, например, «Его Святейшеством» и «Его Высокопреосвященством». И хотя «Послание» выдвигает против них предельно серьезные обвинения, нигде и ни разу не сказано, что оба иерарха уже осуждены Зарубежной Церковью, то есть что вопрос, поднятый в «Послании», на деле автором его уже разрешен. Напротив — весь текст «Послания» призывает братьев-епископов обратить на этот вопрос внимание, ибо им, епископам, принадлежит право судить о словах и поступках других епископов. Что это именно так, свидетельствует столь же открытое непризнание «Посланием» патриарха Алексия как главы Русской Церкви. Ни он, ни покойный патриарх Сергий не величаются в «Послании» — «Их Святейшествами». Тут, следовательно, ясно, что для Зарубежной Церкви вопрос решен, тогда как весь смысл «Послания» в том и заключается, чтобы в отношении патриарха Афинагора и архиепископа Иакова его поднять. Осведомив предстоятелей и весь вселенский епископат о своих обвинениях, митрополит Филарет, очевидно, признает, что окончательное суждение принадлежит тем, к кому он обращается. Таково, повторяем, впечатление от текста «Послания».

Поэтому тем более удивительно, что нигде в тексте не упоминается длинный ряд действий и заявлений Русской Зарубежной Церкви, которые с предельной ясностью показывают, что эта Церковь и фактически, и «де-юре» предвосхитила суд всей Церкви и уже не признает юрисдикционных и канонических прав ни патриарха Афинагора, ни архиепископа Иакова, ни, в сущности, какой-либо иной автокефальной Церкви. Действия эти хорошо известны: Зарубежная Церковь односторонне, без канонического отпуска, принимала и принимает клириков, приходы и монастыри из Константинопольской юрисдикции, открыто признает и поддерживает старостильников на канонической территории Элладской Церкви и т.д. — и делает все это на основании своего утверждения, что «еретичность» патриарха или архиепископа или Элладской Церкви в сущности уничтожает их юрисдикционные права. Доказательства всему этому привести не трудно, ибо Зарубежная Церковь не скрывает этих действий и открыто провозглашает свое право принимать в свое лоно всех тех, кто, независимо от принадлежности к той или иной Церкви, ищет «чистого и неповрежденного» Православия. И если можно спорить о том, насколько те или иные обвинения, выдвигаемые «Посланием», справедливы, то никакому спору не подлежит, что действия и позиция Зарубежной Церкви в отношении других Церквей лишает «Скорбное послание» всякого канонического значения.

Действительно, призыв одного епископа к «братьям-епископам», если он имеет какой-нибудь смысл, предполагает, что данный епископ признает их «братьями» — то есть правомочными епископами, обладающими полнотой своих юрисдикционных прав, признает канонический строй Православной Церкви и ищет разрешения, пускай спешных и серьезных, вопросов в согласии с существующими каноническими нормами. Но именно все это Зарубежная Церковь отвергает и отбрасывает и словом, и делом. Предрешая вопрос, с которым она одновременно обращается к «братьям», открыто преступая юрисдикционные рубежи, считая себя вправе совершать церковные акты на территории других Церквей, она на деле производит раскол и ставит себя вне общения с вселенскою Церковью.

Но тогда какое значение может иметь «Скорбное послание»? Вопрос этот — не мелочная придирка, он бесконечно важен для всей Православной Церкви, для ее единства и внутреннего мира. В Церкви часто нарастали и выявлялись внутренние разногласия между поместными Церквами, епископами, богословами и т. д. Сравнительно недавно, например, сам основатель Зарубежной Церкви, Блаженнейший митрополит Антоний Киевский и Галицкий, был обвинен некоторыми из своих собратьев в распространении ошибочного и неправильного учения об Искуплении. Знаменитое столкновение в восемнадцатом столетии между Феофаном Прокоповичем и Стефаном Яворским прот. Флоровский охарактеризовал как столкновение на русской почве между протестантским и латинским богословием. Нарушали ли эти обвинения и споры единство Церкви? Ибо одно дело — обличать и обвинять, право на это принадлежит каждому члену Церкви, но совсем другое дело — судить и решать. Право на это строго оговорено канонами, в особенности же в отношении суда над епископами. Может быть такое положение, когда одна Церковь, ввиду серьезности обвинений, которые она выдвигает против другой, прерывает с ней общение, но никакими канонами, никаким преданием не дано право одной Церкви, не дожидаясь суда всей Церкви, провозгласить себя «единой истинной Церковью» и на основании этого считать свою юрисдикцию вселенской и отрицающей права других Православных Церквей. Так, Антиохийский cобор 341 г., хотя он и был направлен против св. Афанасия Великого и поддерживавшей его Римской Церкви, признается Церковью святым и поместным, а каноны его входят в каноническое предание, ибо они предохраняют одну Церковь от неканонического вмешательства в ее дела другой Церкви. И там, где эти нормы оказываются нарушенными, воцаряется канонический хаос и произвол.

Можно спросить поэтому: к каким «братьям» и к каким «предстоятелям» обращается «Скорбное послание»? Если исключить епископов Церквей за железным занавесом, не признаваемых Зарубежной Церковью в силу их порабощения безбожной властью, а также патриарха Константинопольского, уже осужденного и не признаваемого, кто же остается? Сербский патриарх, принявший избрание в председатели Всемирного Совета Церквей и, следовательно, повинный в той же ереси? Епископы Греции, где Зарубежный Синод открыто поддерживает параллельную иерархию старостильников и, по слухам, посвящает епископов? Церковь Финскую, которая не только перешла на новый стиль, но празднует и Пасху по западному календарю? Патриархаты Иерусалимский, Антиохийский и Александрийский, находящиеся в общении и с Москвой, и с Константинополем? Зарубежная Церковь может быть права или неправа в своих обвинениях: решение тут может принадлежать только всей Церкви, но с точки зрения чисто канонической она сознательно и добровольно избрала отделить себя (а отделение по-гречески и называется «схизма») от единства православного епископата, и ее призыв к нему как к «братьям» является по меньшей мере непоследовательным, ибо нельзя одновременно принадлежать к целому и противопоставлять себя ему. Нельзя одновременно судить всю Церковь и обращаться за ее судом. Нельзя одновременно защищать каноны, но отказывать в каноническом разбирательстве путем одностороннего осуждения того, кого обвиняешь.

Все это, в конце концов, и составляет сущность схизмы. Схизма всегда рождается из несогласия какой-то части данной Церкви с целым по вопросам веры или церковного строя. В этой первой стадии несогласные могут быть правы или неправы в своих утверждениях и обвинениях: вопрос об их правоте или неправоте решается всей Церковью. Непоправимым шагом, превращающим несогласие в раскол или схизму, является отвержение данной группой суда и решения Церкви путем либо одностороннего предрешения, либо же неприятия такого решения. Донатисты в Африке после своего отделения от кафолической Церкви апеллировали к братьям-епископам Италии и Галлии, но, когда решение этих последних оказалось направленным против них, они объявили всю Церковь «павшей», а одних себя — безгрешными. В этот момент схизма неизбежно превращается и в ересь, ибо в ней отрицается действие Святого Духа в Церкви. Логика схизмы всегда одна и та же, ибо укоренена, прежде всего, в горделивом самопревозношении. И эту логику, увы, можно проследить в постепенной эволюции Зарубежной Церкви.

3

Зарубежная Церковь, как и многие другие русские церковные образования, уходит своими корнями в революционную трагедию 1917 года. Она создалась в эпоху массового исхода русской эмиграции с порабощенной большевиками родины и крушения церковной организации внутри России. Правда, уже тогда каноничность этого образования была под вопросом, поскольку состояло оно почти исключительно из епископов, оставивших свои епархии (хотя и сохранивших свои епархиальные титулы) и, по букве канонов, лишившихся своих юрисдикционных прав. Ибо «юрисдикцию» епископ имеет только в своей епархии. Некоторые Православные Церкви — Константинополь, Эллада — сразу же отказали этой «внетерриториальной» Церкви в каких бы то ни было юрисдикционных правах на своей территории, другие — Сербская, Болгарская, Иерусалимская и другие, — снисходя к нуждам десятков тысяч русских беженцев, позволили ей «де-факто» окормлять их, то есть быть Церковью для русских только и без нарушения церковных прав тех Церквей, на территории которых она осуществляла свою миссию. И долгое время Русская Зарубежная Церковь, хотя и не признанная другими русскими «зарубежными» церковными образованиями, сама ограничивала свою юрисдикцию исключительно русской эмиграцией. В то же время она неизменно утверждала, что ее непризнание Москвы или других русских групп есть внутрирусское дело, не подлежащее вмешательству других Церквей и имеющее быть рассмотренным только свободной Русской Церковью. Иными словами, она не брала на себя суда над другими Церквами, а эти другие Церкви не судили ее, не желая вмешиваться в русскую трагедию.

Первым изменением этого положения было осуждение Зарубежной Церковью «сергиевской» Церкви в России после так называемой «легализации» 1927 года. С этого момента к общей для всех зарубежных церковных образований установке, что Патриархия, ввиду ее положения, не может управлять русскими Церквами вне России, Зарубежный Синод прибавил уже официальное осуждение Патриархии как Церкви неканонической. Поскольку же все Православные Церкви рано или поздно признали Патриархию как каноническую Русскую Церковь, Зарубежная Церковь формально оказалась в положении раскола. За этим неизбежно последовал суд уже и над другими Церквами: Зарубежная Церковь открыто провозглашает себя единственной Церковью, сохранившей — в эпоху «апостазии» — неповрежденное Православие. «Апостазия» же проявляется во всем — если это не признание Москвы, то тогда это экуменизм, если не экуменизм — это новый стиль, если не новый стиль — «теплохладность», или «гуманизм», или неперекрещивание инославных. Зарубежная Церковь словно ищет всего того, что могло бы еще больше противопоставить ее другим, еще больше подчеркнуть ее единственность. В ее печати и заявлениях, как правило, никогда не отмечается ничего положительного в других Церквах, только «отпадения» и «измены»¹. Вечная, веками доказанная психология схизмы, неизбежно перерождающаяся в психологию секты…

Между тем, хотим мы этого или не хотим, в Православной Церкви существует множество открытых вопросов, по которым согласие всей Церкви еще не достигнуто. Отдельные богословы, отдельные епископы, даже отдельные поместные Церкви вправе принимать и защищать тот или иной ответ на них, но они не могут выдавать свой ответ за решение всей Церкви. Так, возглавители Зарубежной Церкви прекрасно знают, что в Русской Церкви, предание которой они якобы охраняют от «модернистов», инославных на протяжении по крайней мере последних двухсот лет не перекрещивали, если крещение их было совершено во имя Пресвятой Троицы, и что «чины присоединения к Православию» были одобрены церковной властью. Вполне допустима мысль, что практика эта подлежит пересмотру и что вопрос, таким образом, может считаться открытым для решения уже общецерковного. Но Зарубежная Церковь, отменив практику Русской Церкви, тут же всех инакомыслящих провозглашает еретиками и «экуменистами». Далее, нет еще общего согласия ни по вопросу об экуменизме, ни по вопросу о календаре², но до сих пор разница в практике или даже в мнениях не нарушала основного единства в вере, не считалась препятствием к общению и, главное, никто не отрицал возможности соборного обсуждения и искания общих ответов.

Провозгласив себя единственной «неповрежденной», Зарубежная Церковь естественно пошла и на следующий шаг: на признание за собой права звать к себе и принимать всех тех, кто разделяет ее подход к перечисленным выше вопросам. Но этим она отделила себя от канонического единства Церкви. Она сознательно и добровольно отделила себя от этого единства.

И поэтому «Скорбное послание» направлено не по адресу. Оно должно было бы быть обращено не к братьям-епископам, ибо это братство Зарубежная Церковь сознательно нарушила, а к православным во всем мире — оповещая их, что их епископы уже не епископы, их Церкви — не Церкви, их православие — не Православие, и призывая их присоединиться к «остатку», то есть к Зарубежной Церкви. Только это было бы честным и последовательным и соответствовало бы действиям Зарубежной Церкви. Всякий раз, что Зарубежная Церковь нарушает каноническую норму, она оправдывает это нарушение наступившей в мире «апостазией». Но пусть она тогда официально заявит, что «апостазия» делает каноны и правила, юрисдикционные права и обязательства ненужными и недействительными. Вместо того, чтобы лицемерно взывать к «предстоятелям» и «братьям», права которых она отрицает, пусть она официально объявит им, что она будет принимать их клириков, совершать хиротонии в их епархиях, поощрять расколы в их Церквах, судить и осуждать без судопроизводства и что она будет делать все это, не отвечая за свои поступки ни перед кем, ибо все равно все остальные уже причастны «апостазии».

Для тех же, кто не считает, что «апостазия» началась только в 1917 г. или же с возникновением «экуменизма», нового стиля и т. д., но кто, на основании Священного. Писания, знает, что «апостазия» угрожала Церкви с самого начала («Дети! последнее время. И как вы слышали, что придет антихрист, и теперь появилось много антихристов, то мы и познаём из того, что последнее время». 1 Ин. 2:18); кто верит поэтому, что канонический строй и порядок существуют в Церкви как раз для защиты ее от «апостазии», кто верит, что Дух Святой исцелит всякую немощь и слабость в Церкви — а их всегда так много! — кто видит действие Его в терпеливом и смиренном служении бесчисленных пастырей, во вступлении в Церковь новых поколений, — для тех вся эта паника и жажда «застраховаться» и эта злоба непонятны. Для них, увы, несомненно трагическое и действительно «скорбное» рождение новой схизмы, которая рано или поздно, но неизбежно пойдет по пути, по которому, в разные эпохи, но по схожим причинам, пошли евиониты, донатисты, монтанисты, новатиане, старообрядцы и т. д. Путь этот ведет из Церкви, он является, в конечном итоге, тупиком.

Что же можно, в заключение, сказать об экуменизме и о происшедшей якобы измене православных делегатов в Упсале? Я там не был, и поэтому пусть по этому вопросу ответит кто-либо из участников тамошнего съезда. Могу сказать только, что по словам одного видного протестантского богослова, приведенным парижской газетой «Ле Монд», «наиболее значительным фактом Упсальской Ассамблеи была твердость позиции, занятой православными, их сопротивление предложениям, исходившим от лидеров движения…». Лично я не думаю, что людей, подобных о. Георгию Флоровскому, проф. С.С. Верховскому, о. И. Мейендорфу, архиепископу Василию (Кривошеину), о. Ливерию Воронову, митрополиту Игнатию Хазиму — а все они были в Упсале, — можно было бы заподозрить в готовности «изменить» Православию. Думаю, что, наоборот, они заслуживают благодарности за свое твердое стояние в вере и за то, что они делают Православие известным на Западе, который еще недавно отличался, в смысле знания Православия, полным невежеством. Никто из них не «согласен» с Упсалой и каждый — устно или письменно — свое несогласие выразил. Но так же не согласны и многие на Западе, и многие из них в экуменической борьбе поддерживают православных. Правда заключается в том — если только хотеть эту правду видеть — что «экуменизм» как какая-то единая и общая установка является мифом и потому слово это вряд ли годно как наименование определенной «ереси». Есть плохой и есть хороший экуменизм, допустимый и недопустимый; и пока православные могут бороться за «хороший» против «плохого», пока голос их слышен, пока согласие их между собой не нарушено — вопрос о полезности и оправданности православного участия в экуменическом движении, как и вопрос о лучшей подготовленности, согласованности и так далее, — можно считать открытым, но никак не поводом для обвинений, клеветы и поспешных огульных осуждений.

Несомненно, экуменизм (и истолкование его будь то патриархом Афинагором, архиепископом Иаковом или митрополитом Филаретом) должен стать предметом серьезного общеправославного обсуждения. В своем подходе к экуменизму православные должны быть едиными. Но пользоваться этой темой для создания новых разделений в Церкви, атмосферы подозрений, злобы и т. д. — все это, по-моему, глубоко трагично и греховно.

Русско-Американский Православный Вестник 65:11. Ноябрь 1969 г.

Публикация на сайте по изданию: Шмеман А., прот. Собрание статей 1947-1983. М.: Русский путь, 2009. Перепечатка с разрешения издателя.

Господь Бог ничего не делает, не открыв тайны своей рабам Своим пророкам.
Амос 3:7

В эпохи истории критические, поворотные , сопряженные с великими потрясениями и переменами, Бог всегда воздвигает в нашем мире пророков, чтобы через них возвещать человечеству о тех подвигах упования, веры и творческого дерзновения, которых Он ждет от него. Пророками была ознаменована священная история ветхозаветного богоизбранного Израиля. Но пророков знает также и история Церкви новозаветной. И, несомненно, таким пророком — глашатаем Божиим, явленным Богом в наши дни, был профессор Свято-Сергиевской Духовной Академии в Париж Антон Владимирович Карташев, скончавшийся 10 сентября 1960 года в городе Ментоне на юге Франции.

Все мы знаем, как много можно сказать о покойном Антоне Владимировиче. Он был человеком исключительной одаренности. Благодаря ей он оказался одним из самых ярких представителей того совершенно особенного по своей талантливости и блеску поколения культурных деятелей, которое дала у себя Россия перед Первой мировой войной и революцией. Он стяжал себе общерусскую и общеправославную и, может быть, даже мировую славу как талантливейший и вдохновеннейший ученый — историк Церкви, публицист, политический деятель и вождь русского патриотизма. Будучи движимым, при этом, беспредельной верой во Христа и столь же беспредельной любовью к Нему и к Православной Церкви, он оказался проникновеннейшим богословом, духовным учителем и любимым наставником целого сонма молодых пастырей и богословов. Но во всем этом он являл черты, которые высоко поднимали его над уровнем чисто человеческой талантливости и одаренности, которые приближали вдохновение, которым жил он и которое излучал вокруг себя, к вдохновению пророческому, идущему непосредственно от Духа Божия.

Мало кто знает, как произошло то, что покойный называл своим окончательным самоопределением к Церкви. Восьмилетним мальчиком он играл на дворе монастыря в Екатеринбурге, при котором отец его занимал скромную конторскую должность. Ударили к вечерне. И вдруг мальчик , совершенно неожиданно для самого себя, бросился к крану, примочил торчащие непокорные вихры волос, помчался в храм, простоял службу и с тех пор почувствовал себя полностью и до конца жизни захваченным церковной стихией. Не напоминает ли это призвание такое же призвание пророка Иеремии, в юных летах плененного Богом, чтобы не только глаголом, но и самой судьбой своей на земле быть для своих современников знамением божественного определения, об них принятого?

Вещему взору Антона Владимировича с удивительной силой открылась истина о непобедимости для мирового зла Царства Христова, пришедшего через крест Сына Божия в мир. Неизмеримый же по глубине личный опыт Антона Владимировича (научный, исторический, богословский, жизненный, сопряженным с таким же жизненным вхождением в благодатную действительность Церкви) лишь подтверждал и укреплял в нем эту веру в Царство Христово, пришедшее в силе, и в непреодолимость адовыми вратами всего связанного с ним. И потому покойный мог нас, сынов российского рассеяния, неустанно призывать не оставлять, несмотря на все мировые потрясения, нашей веры в Святую Русь, не терять надежды на светлое будущее нашего народа и не отказываться от идеала построения через Церковь целостной православной культуры.

Несмотря на глубину и подлинность религиозного призвания Антона Владимировича, ему не суждено было стать священником. Ему иногда, особенно в дни Страстной седмицы и на Пасху, случалось скорбеть, что не стоит он у престола Божия и не может сам совершать столь любимые им церковные службы. Но, конечно, не случайно таким образом сложилась его земная судьба. Не надо забывать, что пророческое служение есть служение свободное. Как таковое, оно не связано ни с каким званием и состоянием в Церкви: Бог зовет к нему всякого, кого хочет и как Он этого хочет. И потому в нашу эпоху, ознаменованную, с одной стороны, массовым отходом от веры и Церкви, а с другой — таким же массовым возвращением к ним, не желал ли Господь через раба Своего Антония напомнить нам, что миряне не должны рассматриваться как некие христиане второго разряда, но что они столь же отвечают за Церковь и могут быть столь же харизматически одарены, как и члены клира? И не оказался ли тем самым покойный Антон Владимирович особым орудием в руках Божиих, чтобы мирянство в Церкви через него было показано во всей своей славе? «Ты будешь у Меня знамением». С такими словами Бог не раз обращался к пророкам (Иер. 16; Ос. 1 и 3; Ис. 8:18). И потому пророк, наряду со своей словесной проповедью, сам становился отражением истины, которуб через него Бог делал ведомой людям.

Ответственная церковная жизнь, укрепление православного просвещения через усиление высшего богословского образования, воссоздание благодаря этому сознательного христианского жительства — вот историческая задача, которую пророчески дерзновенно Антон Владимирович ставил перед современным православным церковным обществом. В разрешении ее он видел условие сохранения духовных ценностей, залог преодоления сил исторического зла. Этим он жил до последнего вздоха, продолжая стоять на пророческой страже (Авв. 2:1), несмотря на непонимание, на враждебность со стороны духовной косности и лжеблагочестия, несмотря также на стесненные материальные условия, в которых ему приходилось жить и работать, несмотря, наконец, на усиливающуюся физическую немощь. Так он жил и творил, словом и примером призывая своих современников к стяжанию внутреннего, опытного знания Бога, того необходимого знания, из-за пренебрежения к которому, как это сказали те же пророки (Ос. 4:6), гибнут как отдельные человеческие индивиды, так и целые народы.

Антон Владимирович ушел из этого мира в возрасте восьмидесяти шести лет. До последних дней своей земной жизни он оставался, несмотря на тяжкий недуг, в полном расцвете своих творческих сил. Не явился ли он и в этом свидетелем Божиим, в духе своем воочию показывая силу Христовой победы, в которую он верил всем своим существом, непрестанно возвещая о ней? Не было ли это раскрытием ее как преодоления всякой немощи и тления в предвосхищении славы грядущего воскресения как окончательного упразднения смерти? И потому память об оставившем мир наш Антоне Владимировиче да будет нам не только примером для подражания, но также и источником утешения и поддержкой в нашем подвиге веры в воскресение России и пребывания в верности делу Христову. Да почиет на нас также хотя бы малая частица того духа, который был на нем, духа пламенной веры и неиссякаемой любви ко Христу и к Церкви! Тогда, если и нам суждено умереть изгнанниками на чужбине, мы, как и Антон Владимирович, сторицею умножим все вверенные нам Богом таланты и, несмотря на скорбность и ущербленность пути нашего, недаром потрудимся на этой земле.

Опубликовано в журнале «Вестник РХД» №198, Париж-Москва, 2011. Перепечатка с разрешения издателя.

Миссионерство в России… Как странно звучат эти слова в наше время. Кого понадобилось просвещать и крестить в христианскую веру в наши дни почти в центре России? Не зырян и не бурят, ибо они уже давно были обращены в веру христианскую св. миссионерами Православной Церкви (Стефаном Пермским и Иннокентием Иркутским) в XVIII и XIX веках. Нет, это происходило почти в наши дни. Когда в 1940–1944 гг. открылась брешь в «железном занавесе» СССР силою войны, то туда устремились добровольно десятки миссионеров-священников Православной Церкви из Прибалтики. В числе них был и я, недавно вышедший чудом Божиим из застенков НКВД ЛССР. Добровольно и с великой радостью в сердце я откликнулся на зов предательски убитого затем митрополита Сергия (Воскресенского), который создал и направил первую группу миссионеров из Латвии в Псково-Новгородский край северной России. Это было накануне Спаса — Преображения (6 августа 1941 г.). В солнечный августовский день наша группа в немецком автобусе под конвоем двух эсэсовцев переезжала заветный рубеж Эстонии и СССР (за Печерами). Десять священников и два псаломщика пересекли границу Эстонии и многострадальной Русской земли, чтобы помочь залечить глубокие духовные раны в душах русских людей, насильно лишенных Церкви и веры отцов. Когда вдалеке заблестели кресты им купола Св.-Троицкого собора г. Пскова, то все миссионеры, осенив себя крестным знамением, запели Пасхальный канон. Полились слезы умиления и зазвучали радостные возгласы «Христос Воскресе!» — «Воистину Воскресе!». Это было нечто от той «Пасхи среди лета», о которой предсказывал наш русский народный святой, Серафим Саровский. Немецкий конвой смотрел и слушал с изумлением… Окончилась эстонская, хорошо возделанная земля и опрятные деревни, начала наша земля… Не надо было уже и смотреть на пограничные столбы, ибо сама местность и ее унылый, запущенный вид приграничной полосы СССР свидетельствовали ярко, вопиюще о том, что мы едем по земле многострадального русского народа. Бездорожье, невозделанные поля и пустыри, ветхие избы без забора и пристроек, крыши, едва прикрытые гнилой соломой, и чахлый колхозный скот ярко свидетельствовали о том, что мы очутились в стране победившего коммунизма. Да, здесь была видна рука злого гения, сравнявшая всех и вся под одно мерку нищеты, запустения и бесправия. Вскоре попались нам и первые представители русского народа: бедные жители Пскова — «мешочники», тащившие на своих плечах и спинах добытый трудом или выпрошенный хлеб из Эстонии. Они с удивлением уставились на нас, миссионеров в рясах и с крестами, как будто бы мы были выходцами из другого мира. Оно и понятно, ибо старики лишь помнили свое русское духовенство до революции, а молодежь его и вовсе не видала, разве только в тюрьмах да концлагерях. А тут — живые, молодые и энергичные батюшки, часть из них воспитанники Высшей богословской школы в Париже, на свободе и говорящие чистым русским языком, без советской терминологии. Прямо чудо! «Вы люди или же ангелы с небес?» — спросили они нас в первую очередь, и затем, убедясь, что это не сон, группа «мешочников» взяла у нас благословение со слезами на глазах. Условились с ними встретиться вскоре во Пскове на службе в церкви. Поехали дальше в том же «пасхальном» настроении. Увы, этому светлому, праздничному настроению пришлось вскоре уступить место другому: печальному и даже мрачному, столкнувшись с грубой действительностью. Переехав «Ольгин мост» через р. Великую по понтонному немецкому мосту рядом с первым, мы очутились перед живой стеной людей, загромождавших «Торговую площадь». А на ней было вкопано десять столбов, уже поцарапанных немецкими пулями… У столбов стояли мученики — «заложники», простые русские люди из города, взятые немецким патрулем накануне вечером при обходе. Ночью же был убит один немецкий постовой солдат, а за него должны были быть расстреляны публично десять неповинных жертв. Десять немецких солдат стояли наизготовку, а десять русских — с завязанными глазами — готовились к смерти. За что? Раздалась короткая команда и затем залп: мученики обвисли на столбах, а их одежда покрылась кровавыми пятнами; народ ахнул, несколько женщин заголосило в толпе. Мы стали читать отходные молитвы по вновь представившимся безымянным душам. Таков был наш въезд в первый русский город — плохое предзнаменование, особенно для гитлеровцев. Ни Бог, ни народ русский им этого не простил. «Око за око, зуб за зуб», а кровь — за кровь. Таков неумолимый закон еще из древности. Площадь понемногу редела, и мы прошли пешком в кремль к Св.-Троицкому собору. Около собора увидели пустырь, заросший бурьяном, и остатки какого-то фундамента. Спросили у старожилов, что здесь было. Ответ: был Благовещенский собор, снесенный начисто советской властью. Зачем, почему? Кому мешал он — неизвестно. Троицкий собор уцелел, но лишь как музейная ценность. В нем и был до нас музей религиозных вещей, или «предметов культа». Осмотрев собор, решили в нем служить немедленно, как есть — на простом столе вместо престола. Народа вокруг собралось множество, так как увидели нас, миссионеров, идущих в кремль еще на площади, после ужасной казни. Со слезами радости кидались к нам псковичи, умоляя не оставлять их, жить и служить для них. Видно было, что духовный голод был гораздо острее, чем физический! Немедленно начали служить всем «собором», то есть вместе, первую службу — вечерню для народа, беспрерывно наполнявшего огромный храм, вмещавший до пяти тысяч человек. Стоны и вопли духовной радости раздавались беспрерывно в народе, так что даже и мы, миссионеры, не могли удержаться от ответных слез умиления.

Следующий день (6 августа 1941 года) принес нам новые духовные радости и огорчения. Утром была служба — обедня. Под звон колоколов народ стекался тысячами: стар и млад, мужчины и женщины, но не было среди них ни богатых, ни бедных, скорее все были одинаково бедны. Появился и хор из тридцати пяти человек, под руководством женщины-регента, в тайном постриге монахини, пели все старинным псковско-новгородским напевом, от которого замирал у нас дух и грезились времена великой вольницы и Александра Невского. Каким чудом создался и сохранился этот хор в тисках безбожной власти — уму непостижимо! Служба шла своим чередом, а три священника без перерыва исповедовали народ. За два-три часа исповеди прошло не менее 1000–1200 исповедальников. Это были люди разного возраста, не только пожилые, но и на одну треть молодежь. Когда приобщали Св. Таинами народ, то снова потребовалось немало времени. Не менее трех часов подавали Св. Дары людям, и не менее десяти священников сменилось при раздаче их.

Наперебой звали нас к себе откушать чем Бог послал радушные псковичи. Приносили крестить десятки младенцев, а с ними приводили и подростков. Затем нередко крестили мы и взрослых, от 20-25 лет.

Прием нам был оказан самый радушный со стороны русского народа, чего нельзя сказать о властях предержащих, то есть о подвластных немцам подхалимах — уездных начальниках, городских головах, сельских и деревенских старшинах. Они, почти без исключения, отнеслись враждебно к нашему делу. Началось это здесь же во Пскове. Местный городской голова, г-н Ч.¹, сразу же постарался нас, миссионеров, «огорошить» и «поставить на место», то есть под его всецелое руководство и зависимость. Без пайки и квартиры мы очевидно не могли жить, а потому попали к Ч. на квартиру и «стол». Последнее ограничилось лишь 200 гр. горелого хлеба и горячей водой, а квартира была отведена в необитаемой части дома (городского головы). Через два дня утром рано мы были все разбужены немецким патрулем: «Aufstehen! Anziehen!»². Куда, зачем нас поведут, мы не знали, а патруль молчал на все наши вопросы, дожидаясь нас у выхода. В шесть часов утра мы уже стояли на большой площади, куда приводили немецкие полевые жандармы все новые и новые толпы мужчин со всего города. Только к десяти часам утра выяснилось наше положение и в чем дело. Оказалось, что по приказу местного командира в наказание за систематические убийства немецких патрулей все мужское население в возрасте от шестнадцати до шестидесяти лет подлежит уводу из города в «Кресты» (котловина в шестидесяти километрах от г. Пскова). Только благодаря вмешательству патрульного офицера нас не постигла общая участь. Нас оставили взаперти на три дня в доме городского головы.

После освобождения от домашнего ареста мы снова двинулись в кремль. В подвальной церкви Св.-Троицкого собора мы обнаружили не только «мерзость запустения», но и кощунство. Здесь были раскрыты и опоганены мощи свв. Епископов г. Пскова, в том числе и знаменитых святых, чтимых народом: Всеволода-Гавриила и Довмонта-Тимофея. Но это сделали не большевики, а члены гитлеровской рати, искавшие в рамах и саркофагах золото и драгоценные камни. Кое-как рассортировав мощи и остатки одежд по принадлежности, перенесли мы эти поруганные ценности духовного достояния народа на свои столетние места. Вечером того же дня служилась вечерня с бесчисленными заказными молебнами — перед раками поруганных святых. Народ пел и молился слезно, коленопреклоненно, прося мира и жизни у своих любимых небесных покровителей. Службы шли беспрерывно до полуночи. Народ шел непрерывной лентой «прикладываться» к ракам святых. Слышались стоны и молитвенные вопли истерзанных душ.

Однако не могли и не должны были оставаться все миссионеры в одном городе Пскове, ибо нас ждали и в других местах те же обездоленные русские люди. Исходя из этого положения, мы попросили городского голову Ч. отправить нас по районам, хотя бы на обывательских лошадях. Немецким военным транспортом мы принципиально пользоваться не хотели. После многократных заявлений и требований стояло у нашего жилья два транспорта: одна ободранная извозчичья пролетка с хромой лошадью и одна телега, запряженная слепой лошадью. Ясно было, что на таких «рысаках» далеко не уедешь. Но все же четверо миссионеров немедленно двинулись в путь, на юг от Пскова — к Острову и Опочке, надеясь на дороге сменить больных лошадей. В десяти–двадцати километрах от города нам удалось это осуществить.

При переезде через р. Великую у вновь сооруженного немцами моста мы натолкнулись на группу русских военнопленных. Человек двадцать-тридцать под конвоем двух немецких солдат тянули к мосту бревно. Вид их свидетельствовал о крайнем утомлении, а глаза горели лихорадочно-голодным блеском. Из грудей вылетал хриплый крик или песня, похожая на стон, чтобы легче было волочить бревно. Мы решили дать им хлеба. При виде двух горбушек черствого псковского хлеба военнопленные разом бросили свое бревно и кинулись опрометью к нам, простирая руки. Мы подали им хлеб, и тут-то началось что-то невообразимо страшное и безобразное. Вырывая друг у друга хлеб, эти голодные люди-звери душили, царапали и били нещадно один другого. Образовалась страшная куча рычащих, стонущих и плачущих людей — на земле. Хлеб был разорван на клочки и вряд ли достался кому-либо. Немецкий конвой кинулся разнимать эту свалку, нещадно ударяя прикладами по головам, плечам и спинам голодных людей. Когда им это наконец удалось сделать через пять-шесть минут, то начальник конвоя строго приказал нам убираться подальше и не подавать впредь милостыни этим «Untermensch’ам», ибо они , по его словам, «вовсе не люди, а животные». А несчастные солдаты провожали нас просьбами дать им еще чего-нибудь съестного, ибо буквально умирали от голода.

Дальше наш путь пошел до г. Острова почти без осложнений. Повсюду видна была нищета и колхозная обреченность. По бокам дороги высились обгорелые остовы танков и автомобилей, между ними валялись трупы солдат, едва присыпанные землей. Мы совершали про себя тихие панихиды по безымянным русским бойцам.

Приехали в наполовину сгоревший г. Остров. В центре города, рядом с развалинами, двухэтажное каменное здание Ortskommandatur’ы^. Спросили там о властях русского самоуправления и очутились затем у местного уездного начальника. Этот человек оказался прототипом г-на Ч. из города Пскова. Он не только отказался нам в чем-либо помочь, но вообще посоветовал убираться подальше и поскорее. Снова пришлось обращаться к немецкому начальству. Тогда был нам найден и ночлег и транспорт на следующее утро. Один из четверых миссионеров пожелал остаться в Острове, чтобы привести в порядок местный собор, а остальные двинулись на грузовом автомобиле городского самоуправления дальше на юг. Как и везде, местное население с молитвенной радостью встречало нас и со слезами огорчения провожало нас в дальнейший путь. Но мы шли вперед неуклонно, каждый в свой район намеченной миссионерской работы. В полдень мы достигли Святогорского района, или Пушкинского (по советскому переименованию), там, где находится Пушкинский музей и заповедник (село Михайловское), а на горе Синичььей — три дорогих русским могилы: А.С. Пушкина, его матери и деда. Могила А.С. Пушкина в полном порядке — против алтаря Успенского собора. Собор уцелел, но внутри был продовольственный склад. Грузовик прибыл в село Велье, под. Св. Горами, и дальше нас не повез: шофер сослался на нехватку бензина. Пока мы слезали с грузовика, образовалась толпа в несколько сот женщин и мужчин. Они буквально подхватили нас на руки и понесли к местной церкви. К нашему изумлению, эта церковь была уже наполовину отстроена самим народом. Главный алтарь был в полном порядке, а иконостас собран и склеен из мелких кусков и обломков руками верующих поселян. Оставалось только славить Бога и молиться вместе с народом. Снова после службы просили нас не покидать их и остаться с ними на жизнь и служение. Этому воплю русской души вняло мое сердце. С этого дня я поселился в этом живописном уголке Псковского края. Мои коллеги-миссионеры двинулись на лошадях дальше. Я же поселился возле церкви, в бывшем доме священника, между тремя озерами. Отсюда и началась моя непосредственная духовная работа миссионера в Псковско-Новгородском крае, продолжавшаяся более трех с половиной лет. А работы оказалось много, очень много, так как за двадцать лет с лишком здесь никто не хоронил, не венчал, не крестил и не исповедовал. Последний священник был сослан давно за неплатеж прогрессивного налога на церковь, других же не находилось вовсе. Так и жили, рождались и умирали русские люди — без креста и покаяния…

После утренней службы до поздней ночи шли требы: заочные отпевания ранее умерших христиан, погребенных без церковной службы, крестины и свадьбы. На все это требовалось ежедневно десять–двенадцать часов беспрерывной работы. Мы уставали физически, но духом росли и окрылялись, так как видели потребность и плоды нашей деятельности. Часто у нас не хватало времени на обед или ужин, но душа была полна радости за проведенный в трудах день. Появились и активные сотрудники церкви: певчие, псаломщики и псаломщицы, старосты и прочий церковный причет, из среды тех же поселян, нередко отбывшие годы ссылок и заключения за церковное дело. С ними стало еще легче и радостнее работать, ибо они были нам верны и полезны. Через них завязывался все более и более прочный контакт с народом и расширялась сфера нашей деятельности.

Вскоре мне удалось побывать в селе Михайловском, где находился музей имени А.С. Пушкина. Там же рядом и «домик няни». В феврале мне довелось служить панихиду на могиле А.С. Пушкина. Было много народу, и все усердно молились. Одно было печально: что советские власти сняли крест с памятника Пушкина. Ходили слухи, что они собирались раскрыть могилу и исследовать кости А.С., чтобы доказать народу, что великий поэт был безбожник, ибо на его груди, как предполагалось, не найдут крестильного креста. Однако почему-то этой процедуры не совершили, быть может — из опасения, что крест все-таки найдется… А в соседнем селе Воронич была церковь, в которой, как гласила надпись на стене ее, А.С. заказывал заупокойную службу по лорде Байроне («болярине Георгие»).

Понадобилось ремонтировать Успенский собор; на этом основании к весне 1942 года я перебрался в село Воронич (в четырех километрах от с. Михайловское). Здесь был «дом туриста» имени Пушкина, бывший священнический дом, и церковь возле него. В этом храме после небольшого ремонта я начал служить. Народ, как и всегда, стекался массами — за сорок–шестьдесят километров шли люди на богомолье. Приносили и привозили больных, слепых и убогих, чтобы «поговеть» и помазать их святым елеем.

Здесь же мне пришлось столкнуться с особой сектой «говорящих с Богом» — «воздыхателей». Эта секта, несомненно, появилась от ненормальных условий духовной жизни народа под советской властью. Церквей не было, священников тоже, а потому духовный голод должен был найти какой-то исход. Таким исходом оказалась фанатическая молитва и общение с Богом в духе. Но, как часто бывает, этот самостоятельный путь Богоискания исказился затем в уродливую форму кликушества и изуверства. Встреча моя с этой сектой произошла при довольно странных обстоятельствах, а именно: возвращался я из десятилетки, где преподавал Закон Божий и русскую историю. Перед дверями моего дома стояли сани, а на них сидел, пригорюнясь, худой и, видимо, больной человек. Я подумал, что зовут меня к больному, и участливо обратился к крестьянину. Он же, с нервной торопливостью, стал излагать мне цель своего приезда. Оказалось, что его молодая жена «уснула» после родов и, вот, мне надлежит с молитвой оживить ее. Я подумал, что он помешался в уме от горя или же здесь, быть может, случай летаргии. Я предложил ему позвать местного доктора, а не меня. Он наотрез отказался, заявив мне таинственно, что именно меня «отец небесный» избрал Своим орудием для воскрешения умершей, поэтому я не имею права отказываться от такой миссии. Конечно, я отказался, но крестьянин все настаивал и остался ждать моего решения до позднего вечера. Вечером я позвал его к себе и велел ему наутро привезти покойницу для погребения в церковь. Он, со вздохом сожаления от моего «неразумия», удалился. Когда и на другой день не привезли покойницу в церковь, я попросил местного полицейского с фельдшером отправиться в ту деревню, где была покойница, для выяснения на месте этого странного случая. Но, увы, мои посланцы не доехали до места назначения, так как по дороге они заехали к «куму», у которого загостились окончательно. Дело принимало с каждым днем все худший оборот, так как, по слухам, уже шесть дней как «изуверы» терзали тело покойницы, заставляя ее есть и пить, и даже водили ее за руки по комнате. Тогда я обратился к уездному начальнику В., дабы он прекратил это безобразие. Был послан наряд полиции, и на девятый день утром к моей церкви прибыла похоронная процессия. Вид у всех был нарочито торжественный, даже радостный, как бы чего-то выжидающий. Началось отпевание покойной; и вот, когда я положил на грудь покойной Св. Евангелие и начал читать его, наступила особая тишина, как перед бурей. Когда же я прочитал евангельские слова: «и услышат мертвые глас Сына Божьего, и услышавши оживут» (Ин. 5:25), — все присутствующие изуверы кинулись к покойнице… чтобы помочь ей встать из гроба. Но она не встала, вопреки обещанию их «пророка» Ивана. Поднялся плач и вопли неподдельного горя и разочарования. Едва смог я закончить из-за этого чин отпевания. Несли покойницу на руках до близлежащего кладбища. После погребения представители секты пришли ко мне «рассчитываться», вернее, чтобы снова укорять меня в моем злоупрямстве и нежелании вовремя приехать к ним в деревню и сотворить чудо. Снова объясняли мне, что «отец небесный» именно меня избрал Своим орудием для этого чуда, а я так глупо не поверил и не послушался. Таким образом, грех за покойницу лег всецело как бы на меня. Я слушал этот бред изуверов и думал, как вразумить их, надеясь, что Бог Сам укажет мне путь к их заблудшим душам. Так оно и вышло впоследствии. Через несколько дней явилась снова ко мне эта группа изуверов с просьбой исповедать их в ближайшее воскресенье. При этом одна женщина начала кликушествовать. На нее снизошел «дух святой», и она заговорила разными голосами, мужским и женским. Мужской голос изображал «отца небесного», отвечавшего кликуше на ее духовные вопросы. Так, например, ею были заданы вопросы о моей миссии или роли в отношении секты. Ответ «отца небесного» был краток, но ясен: я должен помогать и покровительствовать секте, так как в этом и заключается мое задание. Мне стало ясно, к чему это клонится: сектанты решили меня заставить им покровительствовать во что бы то ни стало. Я потребовал от них покаяния и прекращения этой кощунственной комедии. Они обещали «покаяться» на следующей церковной службе. И действительно они явились почти в полном составе в следующее воскресенье. Я их исповедовал особо — группой — и требовал прекращения изуверства; они обещали — лукаво. Во время причастия произошла у Св. Чаши безобразная сцена. Старшина секты Иван подошел к Св. Чаше и грозным голосом произнес: «Иван Св. Таин не принимает, а только Чашу лобызает. Слышишь, я тебе это говорю», — обращаясь прямо ко мне и выпучив страшно глаза. Я же велел ему подойти к Св. Чаше немедля и принять Св. Таин. После этого он повиновался и как-то разом пришел в себя. Однако эта заминка у Св. Чаши вызвала всеобщее негодование народа, и он едва не побил сектантов затем на дворе. Только мое вмешательство остановило расправу. Много времени и сил пришлось мне употребить, чтобы обратить сектантов на верный путь. Секта продолжала жить своей особой, нездоровой жизнью, и никто не вмешивался в их уклад. Лишь слышно было, что они гонят самогон из посевного зерна и устраивают пьяные «радения», как некогда хлысты. В церковь они больше не приходили. Весной, когда началась посевная кампания, сектанты отказались обрабатывать свою землю, а их вождь Иван агитировал против полевых работ, разгуливая между работающими с тросточкой. Крестьяне ему этого не простили и пожаловались властям. Началось «дело» против саботажников. Вмешалась немецкая хозяйственная комендатура, и сектантов потребовали в районный центр к ответу. Таким образом, в одно весеннее утро у меня на дворе оказалась толпа — более ста человек. Предводитель, Иван, с помощниками явились в мой кабинет. Уже с порога они стали на колени и просили о помощи. Они знали, что за саботаж и агитацию против посевной кампании им грозит строгая кара. Поэтому грозящая беда научила их «каяться» и просить моего заступничества. Я потребовал встать с колен и дать мне клятву перед иконой, что они все прекратят свое изуверство. Посоветовавшись с народом, руководители секты дали такое торжественное обещание. Тогда я отправился сам в хозяйственную комендатуру и склонил власти к прощению и выдаче новых семян бывшим изуверам. С тех пор секта, по-видимому, распалась, так как многие из них стали регулярно посещать мою церковь и честно трудиться на поле.

К этому же времени относится и мое посещение одной староверской деревни. Однажды приехал ко мне старшина деревни Муравейное, чтобы пригласить отслужить у него на дому молебен в день Ангела его единственной дочери. Я согласился, и на его лошади мы отправились в путь. Дом был убран по-праздничному: в красном углу были образа-складни, старинного письма, а перед ними теплилась лампада. Дочь старшины была миловидная девушки в русском национальном наряде. Она же была и хозяйкой дома, так как матери уже давно не было в живых (мать ее была православной). Начал служить молебен с водосвятием. Под конец молебна набралась полная изба народа. Когда я, по обычаю, поднял крест и кропило, чтобы осенить и окропить комнаты и народ, то произошло нечто неожиданное. В тот самый момент, как я обернулся лицом к народу и поднял над ним крест и кропило с освященной водой, толпа в ужасе шарахнулась от меня. Все присутствующие, кроме хозяев, очутились мигом на улице. Я недоумевал и спросил объяснения у хозяина. Он отвечал, что все в деревне — старообрядцы, а потому боятся православного креста и святой воды. Это было мне тем более удивительно, что среди толпы было много молодежи, которая родилась и выросла при советской власти, а потому, естественно, не могла быть фанатичной. Но оказалось, что советская власть «бережливо» относилась к старообрядцам и позволяла им чтить свою веру отцов. Даже все религиозные праздники были у них выходными днями, а их наставники едва ли сидели в тюрьмах или концлагерях. Это было, несомненно, особой тактикой безбожной власти, чтобы разлагать Православную Церковь и вредить ей. Даже сами колхозы старообрядцев имели совсем другой вид, то есть более зажиточный и опрятный, так как они пользовались некоторой привилегией у советской власти. Разница с православными колхозами была, во всяком случае, вопиющей на взгляд. Мастера религиозных предметов — отливальщики оловянных нательных крестов и иконок староверческого образца — мирно трудились в своих домах. Так что при моем приезде в это село я уговорился с ними о постоянной поставке крестильных крестов для нашей церкви. А нужда в крестиках была большая, так как все люди хотели их носить на груди в знак своего христианского достоинства. Да и немецкие власти часто судили о людях по этому отличительному признаку. Если был крестик на шее, то, значит, — не коммунист и не партиец. Людям с крестиками на шее больше доверяли, а потому народ вскоре догадался обзавестись ими. Бывали даже случаи, что эти крестили спасали жизнь поселянам, обвиненным в связи с партизанами. Довольно было немецким жандармам увидеть этот святой символ на груди заподозренных в противоборстве властям, как гнев сменялся на милость. Так было по крайней мере в первое время немецкой оккупации, чему я сам был не раз свидетелем. Потом и эта привилегия была отменена.

Рядом с селом Воронич находился парк и остатки имения Осиповых (друзей Пушкина) — Тригорское. Здесь до революции стояли господский дом и службы. Остались одни лишь фундаменты и сад вокруг бывшего барского дома. В 1917 году были изгнаны последние хозяева. Взбунтовавшиеся крестьяне вытащили старушку Осипову (современницу А.С. Пушкина) из дома и как она была всегда в кресле-качалке, так ее и спустили с горы вниз в реку (с высоты пятнадцати метров). Мебель и прочая утварь были растащены по избам. Когда же приехали комиссары, то они во хмелю подожгли и самый дом. Все сгорело, даже пристройки вокруг; пострадал и сад, «вишневый сад — приют задумчивых дриад». Парк же уцелел и разросся. В нем было много надписей и мест, связанных с А.С. Пушкиным и его творчеством. «Зеленый зал», где танцевал Пушкин с молодежью под сенью лип, сросшихся верхушками. Возле была баня, где А.С. после бала любит помыться, а по субботам — крепко попариться. В углу парка был дуб, описанный Пушкиным как «исполин лесов, дуб уединенный…». Затем «ель-шатер», под которой прятались во время дождя, так как ее ветви склонялись почти до земли: «на эту ель / повесил я свою свирель», — писал Пушкин. Садик-часы, разделенный на двенадцать секторов и осененный двенадцатью липами, тени которых отмечали время дня. Под горой парка — «береза-седло», где писал Пушкин, облокотясь спиной и глядя на реку. У воды был камень, сидя на котором Пушкин написал начало трагедии «Борис Годунов». Зачастую можно было почти увидеть его живой облик. Так велик был его дух и сила гения, оставившая на неодушевленных предметах свой вечный отпечаток. Надо отдать справедливость Академии Наук СССР — не забывала родных ценностей и заботилась о пушкинских местах. Ее заботами везде была наведена чистота и порядок, все места, связанные с А.С. Пушкиным, помечены табличками, подчас цитирующими целые стихотворения или отрывки из его писем к друзьям. Был и штат надзирателей и прислуги, ходившей за музеем и другими ценностями в округе.

Время шло вперед, а ремонт Успенского собора подвигался медленно. Тогда я решил перебраться непосредственно в Св. Горы. Пришлось снова хлопотать о квартире через немецкое командование, так как русские власти и тут не шли мне навстречу. Однако к осени 1942 года я все же обзавелся двумя комнатами с кухней в центре Св. Гор. Тогда и ремонт собора стал подвигаться успешнее, так что к Успению можно было освящать главный придел. Не хватало лишь одной иконы в иконостасе, а именно местной чудотворной иконы Божией Матери с младенцем, так называемой «пядичной». Эта маленькая икона представляла большую духовную и историческую ценность, так как была явлена в 1637 году на горе Синичьей одному юродивому пастуху, но, по преданию, не давалась никому в руки, пока не пришел туда собор духовенства с народом. На месте явления этой иконы стоял дуб, затем спиленный, а пень его лег в основание престола Успенского собора. Вот эту самую чудотворную и горячо чтимую народом икону обобрали и затем снесли на склад вместе с прочим церковным имуществом большевики. Произошел пожар этого склада, и все погибло в огне. Народ долго вздыхал и плакал о своей святыне — чудотворном образе, но вернуть его уже не мог. Теперь, когда весь иконостас был собран, не хватало лишь «хозяйки» храма, то есть этого самого чудотворного образа Божией Матери. Я решил заменить его иконой явления пастуху Тимофею чудотворного образа. На следующий день прибежала ко мне сторожиха кладбищенской церкви-часовни, единственной уцелевшей от разгрома и закрытия во всем округе, и позвала меня посмотреть на чудо в часовне. Придя на место, я увидел под лестницей, ведущей на колокольню, некую дощечку, повернутую лицом к стене. Подняв ее — ахнул, так как это и был подлинный чудотворный образ Святогорской Божией Матери. Без риз, без оклада с драгоценными камнями, но все же подлинная икона. Как она уцелела от огня и как попала сюда — один лишь Бог ведает! Мне не удалось разгадать ее историю. Вскоре собралась тысячная толпа, жаждавшая увидеть и помолиться перед своей родной святыней. Собрав хор, мы понесли на руках чудотворный образ в Успенский собор — с пением и молитвами. По пути народ стоял на коленях и кланялся в землю чудотворной иконе — со слезами духовного восторга и умиления. Образ был водворен на свое место в иконостасе Успенского собора — «хозяйка» вошла в дом свой, как говорил благоговейно русский народ. С тех пор несколько дней не закрывались двери собора, так как со всего округа стекались на поклонение тысячи верующих. Горели сотни свечей, непрестанно молились, пели и читали акафисты Божией Матери. Так верил и молился русский люд своей Заступнице и в бедах Скорой Помощнице. А молиться и плакать народу было о чем, так как кругом гибли сотни тысяч людей — в боях и на поле брани, иные умирали в лагерях военнопленных — от голода, холода и болезней. Текли толпы беженцев из северных областей России — из-под Гатчины, Детского Села и Новгорода. Были они измучены до безумия и голодны как волки. Обнаруживались даже случаи людоедства. Так, например, в Пушкинские Горы пришла женщина — скелет, обтянутый кожей, которая имела в паспорте пометку: мать двоих детей. Она не могла дать ясного отчета о местопребывании детей, а спутники утверждали, что она их съела… Эта женщина была затем расстреляна немецкой комендатурой. Нередко умирали женщины и дети в пути — от холода и голода. Часто приносили матери лишь трупики своих детей в наш хлебный район.

Завелись вскоре и партизаны. Сначала они появлялись лишь редко где — в густых лесах, и двигались ночью, и с течением времени их стало очень много, и они уже не боялись передвигаться и появляться даже днем. Стало заметно, что гитлеровцы «пересолили», и народ их начал явно ненавидеть. Партизан укрывали охотно и снабжали зачастую добровольно провизией. Вскоре и Пушкинские Горы попали в полное окружение партизан. Мосты были взорваны ими, и мы очутились в кольце. Дело происходило под Св. Пасху, и мы ее едва пережили. На Страстной Неделе пошли тревожные слухи: все дороги с районными центрами отрезаны, мосты через р. Великую и Сороть взорваны партизанами и они идут к Св. Горам. Спросил об этом местного коменданта — немецкого майора, он ответил утвердительно, не скрывая грозящей опасности быть «раздавленными» партизанами к Пасхе. По ночами вокруг Св. Гор горели деревни, поджигаемые партизанами. Кольцо вокруг нас все более суживалось. Немцы из местной комендатуры делали крепость, но силы их были ничтожны по сравнению с партизанами. В Страстную субботу приехал ко мне комендант и взял ключи от церкви, дабы никто без его ведома не подымался на колокольню. Немцы боялись сигнализации партизанам из Св. Гор, опасаясь, что среди населения имеются партизанские друзья. Но не только «друзья» оказались в Св. Горах, но и даже сами партизаны. Во время утренней службы староста церкви мне подал записку от неизвестного лица. Там стояло нижеследующее: «Товарищ священник! Мы тебя знаем. Ты нас не бойся, мы тебя не тронем. Ты с народом, а не с немцами. На Пасху будем у вас в Пушкинских Горах. Красные партизаны». Я пропустил лишь его грамматические ошибки, которых было немало. Ясно, что партизаны готовились напасть на Св. Горы в пасхальную ночь. Никому не показывая эту записку, я стал особенно усердно служить и молиться, готовясь почти к верной смерти, несмотря на заверение партизан.

Народ все прибывал из соседних деревень и располагался лагерем вокруг собора, ожидая Светлой Заутрени ночью. Приехал к церкви немецкий комендант и заявил мне, что из-за тревожного положения он не разрешает совершать ночную службу, а лишь утром, в 6 часов. Что было делать? Пришлось подчиниться и объявить об этом народу. Народ остался терпеливо ждать до утра. В моей квартире на полу расположились вповалку знакомые мне люди. Вскоре все заснули. Не спали лишь мы со старостой и неким беглецом из советской тюрьмы — Н. Говорили в полголоса о грядущих событиях и тяжело вздыхали, молясь про себя: «Да минует нас всех чаша сия!» После полуночи задремали. Проснулись вдруг все от пулеметной очереди в ближайшем лесу, что подходил к самым Св. Горам. В ответ на это раздались три винтовочных выстрела. Это был сигнал тревоги у немцев. Сейчас же двинулись грузовики с двумя-тремя десятками солдат из комендатуры. Вскоре исчезли и они в темноте ночи. Наступила угрожающая тишина. Мы ожидали выстрелов, короткого боя и захвата партизанами Св. Гор. Но время шло, а немцы не возвращались. Тогда к утру на их поиски выехали две мотоциклетки с полевой жандармерией. Было уже около шести часов утра, когда появились вместе солдаты и жандармы. Оказывается, они всю ночь прочесывали тот лес, где стреляли партизаны, но ничего кроме пустых гильз от патронов там не нашли. Партизаны почему-то не вступили в бой.

Мы двинулись все в церковь на Светлую Заутреню. Началась служба пасхальная, с таким подъемом и чувством, как, быть может, она бывала у первых христиан перед мучениями и смертью. Все молились со слезами о том, чтобы сохранил Господь, воскресший из мертвых, всех нас от мук, ран и безвременной смерти. И молитва веры была услышана Богом. В девять часов утра в Св. Горы вошло несколько сотен латышских стрелков, боровшихся вместе с немцами против красным партизан. Мы могли праздновать Пасху относительно спокойно, так как кругом шел бой и перестрелка. Привозили в Пушкинские Горы раненых с поля сражения, были и умирающие, которые хотели приобщиться Св. Таин. Работы было достаточно и по духовной линии.

Однако покинуть Св. Горы было еще невозможно, несмотря на приказ из центра, то есть из Пскова, где находилось тогда Главное управление миссии. Миссию возглавлял покойный митрополит Сергий (Воскресенский), экзарх Прибалтийского края. Приказ же гласил о моем назначении благочинным в Дно-Порхов-Солецкий районы, на место убитого там священника Р³. Что было делать? Пришлось ждать несколько дней, сидя в наполовину окруженных Св. Горах. Бои шли вокруг день и ночь. Разведывательные самолеты немцев кружились низко над нами, сообщая о передвижениях партизан. Через неделю после Пасхи комендант пригласил меня к себе и сообщил, что на следующее утро идет полугрузовая машина в Остров и она могла отвезти меня туда, если я дам подпись. Подписаться следовало под актом, что в случае моей смерти в пути немецкое командование не отвечает за то, ибо мне была поставлена на вид таковая опасность. Ясно было, что немецкое командование не могла охранить путей сообщения от засилия красных партизан. Подумав, я согласился и подписал упомянутый акт. Наутро в шесть часов я сел в закрытую кабинку полугрузовика и с молитвой двинулся в путь, быть может на верную смерть… Я слышал, как мы переплывали на пароме реку Великую, возле сожженного партизанами моста, и затем почувствовал, как грузовичок ринулся вперед, сильно загудев мотором. В то же время я услышал и ряд сильных перебоев в его моторе, но грузовик не уменьшил своего хода, а, наоборот, заметно набирал скорость. Когда мы доехали до шоссейной дороги Варшава — Петербург, тут наш грузовичок остановился. Один из сопровождавших немецких солдат открыл дверку кабинки и пошарил по мне рукой, как по неодушевленному предмету. Я отозвался по-немецки и спросил, в чем дело. Немец сказал: «А Вы живы и не ранены?» Меня это удивило. Тогда он мне указал на ряд пробоин в кузове автомобиля. Это стреляли в нас партизаны у моста, к счастью, не попали ни в кого. Я снова возблагодарил Бога за спасение. Дальше поехали не останавливаясь и без приключений. В г. Остров прибыли благополучно. Остановясь у местно священника, миссионера И.⁴, я разведал на станции о следующей поезде во Псков. Он уходил на другой день рано утром. Пришлось остаться ночевать в Острове. В полночь, когда мы все крепко заснули в церковном доме, близ моста через реку Великую раздался страшный грохот. Дом зашатался до основания, и окна вылетели вон. Я очутился на полу, выброшенный из постели каким-то вихрем. Оказалось, что советский самолет сбросил семнадцать бомб на мост, но не попал в него, а угодил в церковные постройки. Мы остались каким-то чудом живы и невредимы все. Из разбитого церковного дома мы вышли рано поутру. Я пошел прямо на станцию и вскоре сел в поезд, идущий во Псков, и через два часа очутился во Пскове. За это время, то есть за год с небольшим, Псков принял иной вид. Развалины были убраны, улицы почищены, и многие дома поправлены. Работало несколько церквей в городе; духовенство прибывало с разных сторон, частью из Прибалтики, вливаясь в Миссию как новые миссионеры, а большей частью — из бывших заключенных, то есть из концлагерей, освобожденные немецкой армией. Эти священники выглядели ужасно: едва прикрытые лохмотьями, истощенные голодом и моральными муками, больные, опухшие от водянки, они с трудом передвигали ноги. Словом, новоявленные мученики. Народ и наша Миссия отнеслись к ним особенно бережно, всячески стараясь помочь им. Кормили, поили и одевали их с большой готовностью и любовью, а они в ответ слезно благодарили всех и непрестанно молились, благодаря Бога за спасение. Души и здоровье их были явно надломлены. Однако со временем многие из этих батюшек, принадлежавших к так называемой катакомбной Церкви в Советской России, оправились душою и телом, так что смогли затем вступить в ряды активных миссионеров и были разосланы в разные концы северных областей России. Так, например, в моем Дно-Порхов-Солецком благочинии оказалось затем таких спасенных мучеников (священников) около двадцати. Все они имели так называемый дар слез, ибо молитвы их сопряжены были всегда почти со слезами. А с ними вместе молился и плакал весь русский народ. Проповедей говорить они не могли, да и что могли выразить их уста по сравнению с теми великими страданиями, которые они перенесли… Все слова казались бы слишком бледными и малоценными относительно той муки, что пережили они. Да и привычка терпеливо молчать, создавшаяся под гнетом советской власти из боязни быть наказанными еще больше, сказывалась в них ярко. Они инстинктивно боялись всех резких слов или порицаний советской власти, так как слишком дорого пришлось им платить в своей жизни за несогласие или непокорность ей. Это был уже явный психоз панического страха перед дьявольской властью. Они ее ненавидели в глубине души и безумно боялись в то же время, как и большинство народа в подъяремной Руси. У них всех было к тому же мрачное предчувствие, что это лишь «передышка» на пути страданий, что «чаша» их не испита еще до дна, а продолжение мук неизбежно. Увы, эти предчувствия для некоторых оказались верными. Но большинство их не остались в России, а выехали в Западную Европу и в другие части света, лишь бы не попасть снова в кабалу советской власти. Путь их был снова тернист и порою опасен.

06.04.1954

Опубликовано в журнале «Вестник РХД» №198, Париж-Москва, 2011. Перепечатка с разрешения издателя.

Выпускник московского Литературного института, издавший немало книг о противостоянии личности тоталитарному режиму, Проценко в 1986 году за религиозную и правозащитную деятельность был приговорен к трем годам заключения, и лишь перемены в стране избавили его от участи лагерника. Судьбой епископа Варнавы (Николая Никаноровича Беляева) он заинтересовался в начале 80-х годов: составил и прокомментировал его «Основы искусства святости», написал биографию владыки «В Небесный Иерусалим. История одного побега», что стало одним из мотивов выдвинутого против него обвинения. С «Записными книжками» епископа и всем его архивом Проценко познакомила келейница Варнавы матушка Серафима: сшитые в шестнадцать тетрадок, они лежали в огромном сундуке, к ним прилагалась шкатулка с драгоценностями, предназначенными для их возможного издания.

С октября 1950 года, говорит составитель, «дядя Коля» начинает заполнять убористым почерком записные книжки, подклеивая к ним газетные вырезки, фотографии, рисунки, чтобы у читателя сложилась наиболее полная картина далеко не самого светлого периода нашей истории.

С раннего детства будущий епископ жил с родителями в подмосковном селе Раменское, ныне получившем статус города; дед его был крепостным крестьянином, отец — старшим слесарем на ткацкой фабрике. Мать — из духовной семьи. Долгожданного сына Николая отдали в гимназию, которую он окончил с золотой медалью и поступил в Московскую Духовную Академию. Начало его жизненного пути совпало с бурным развитием России в конце XIX — начале ХХ века, пока империя не рухнула в уготованную ей пропасть.

Мне не раз доводилось бывать в этом симпатичном городке с разрисованными многоэтажными домами, а чаще проезжать мимо него по железной дороге. И меня всегда восхищали кирпичные корпуса местной ткацкой фабрики, образец промышленной архитектуры конца XIX века. Увы, скоро от них не останется и следа: на их месте соорудят, как теперь принято, торгово-развлекательный комплекс.

Но епископа, которого вряд ли бы порадовала подобная метаморфоза, это уже не касается. В 1911 году он принял монашеский постриг с именем Варнавы, подружился с о. Павлом Флоренским, в 1913-м был рукоположен в иеромонахи. После Академии стал преподавать в Нижегородской духовной семинарии, которую после революции благополучно закрыли, а в феврале 1920 года патриарх Тихон назначил Варнаву епископом Вассильсурским, викарием нижегородского архиепископа. В сентябре 1922 года он посетил старцев Зосимовой пустыни, благословивших его на подвиг юродства и на труд об искусстве святости.

Как-то, будучи во Владимире, я разговорилась с одной из его жительниц, которая рассказала мне, как неподалеку от города закрывали женский монастырь (возможно, Спасо-Боголюбский) и какое это было печальное зрелище, когда из него чередой в черном одеянии уходили в неизвестность монахини. Монастырь превратили в музей, а в части зданий разместили приемник для беспризорных. Это вам не торгово-развлекательный комплекс. О том, как обошлись обитатели приемника с древним наследием, свидетельствует письмо, отправленное в 1927 году властям руководителями музея: «К памятнику положительно не стало доступа вследствие невыразимого бесчинства беспризорных… замки на дверях заклеиваются экскрементами, ими же сплошь завалена часовня по соседству, выбита не одна сотня стекол в старинных храмах…» К 1921 году по России было закрыто до 700 монастырей, и в течение 1922–1923 годов, согласно официальным подсчетам, «физически были уничтожены 1962 монаха и 3447 монахинь». В это самое время епископ Варнава и приступает к работе над «Основами искусства святости», обдумывая возможности возрождения порушенной церковной жизни.

Репрессии, как говорится, не заставили себя ждать. В марте 1933 года за создание тайного монастыря и антисоветскую пропаганду среди молодежи владыку приговорили к трем годам лагерей. Милосердное по тем временам наказание епископ отбывал на Алтае. После освобождения в 1936 году жил в Томске, куда еще раньше приехала его духовная дочь Вера Васильевна Ловзанская (она же матушка Серафима). В 1948 году они перебрались в Нижний Новгород, где откопали спрятанные ранее рукописи епископа, а позже в Киев. На окраине этого города, в полуподвале, незаметно для окружающих, и прошли последние пятнадцать лет жизни преосвященного Варнавы. Он постоянно пребывал в молитве, писал летопись трагедии своего народы, «построившего для себя на земле подобия ада». Зато составитель «Записных книжек» это невзрачное жилище, которое посещали немногие верующие, напротив, именует уголком земного рая. Откровенно говоря, без подвижнического труда Павла Проценко, разобравшего и тщательно прокомментировавшего все бумаги епископа, об авторе по имени «дядя Коля» никто бы и не узнал, хотя епископ даже продумал макет своих «Записных книжек» и, по словам дизайнера этого издания Бориса Трофимова, оставил для будущего художника свои заметки об оформлении, которые «хранят тепло его рук». Книга выпущена нижегородским издательством «Христианская библиотека» (директор Вадим Матисов) при поддержке ныне покойных митрополита Нижегородского и Арзамасского Николая (Кутепова) и Патриарха Алексия II.

Итак, что за человек предстает перед нами в образе дяди Коли, который против? Да и против чего он, собственно? Ответ дают его записные книжки: против царившей повсеместно фальши, жестокости, лицемерия тех советских, а до 1953 года еще сталинских порядков, проникнуть в суть которых ему помогли проницательный ум и немалое мужество, подкрепленное опытом отсидки, основательная эрудиция, самоирония и чувство юмора, как ни странно, нередкое среди служителей культа. А умение мыслить не предвзято ему было присуще и в самые мрачные годы советского режима.

Народ забалтывают

От своего духовного отца старца Алексия Варнава получил необычное послушание: внимательно изучать умонастроения всех слоев российского общества, быть в курсе новых литературных и научных изысканий, следить за периодической печатью, чтобы со временем выступить в защиту церковного миропонимания. Этому послушанию епископ оставался верен до конца дней.

Болея за свою страну и угнетенный народ, владыка был начисто лишен модного ныне исторического высокомерия: «Раньше говорили (писатели, ученые и прочая высшая интеллигенция), что мы отстали от заграницы на 400 лет. По-моему, больше. На месте Москвы (основанной в 1147 году) еще волки бегали, а в Западной Европе уже существовали университеты… Это тогда, скажу, когда религия делала любого {нашего} мужика философом. А что же теперь? Какую, не говорю — философскую, а просто бытовую, житейскую максиму могут дать (не мужики, нет) ученые, профессора, писатели? И теперь все время народ забалтывают: на телевидении, в кино (широкоэкранном) и во всей культуре, едва-едва скрывая, что {нечего}сказать».

Живя в Киеве, пишет Павел Проценко, владыка положил за правило в воскресные дни пешком совершать паломничество по разоренным святым местам, молясь о городе и его жителях. Он предсказывал, что рано или поздно безбожному правлению придет конец и народ получит доступ к Слову Божьему. В конце 1950-х годов он даже купил две бутылки вина, завещая открыть их, когда советской власти не станет. Правда, замечает Проценко, вино к тому времени выдохлось. Не выдохлось его духовное наследие.

За убийство — семь лет, за анекдот — десять

Практически нет проблемы, которая не попала бы в поле зрения епископа, даже сверхактуальная нынче Катынь. Откуда она там? Оказывается, записывает епископ, «американцы снова подняли так называемое Катынское дело». Добавить к этому он мог только напечатанное в «Правде» 3 марта 1952 года сообщение Чрезвычайной комиссии, свалившей вину за расстрел в Катынском лесу военнопленных польских офицеров на «немецко-фашистских захватчиков». Тем более удручает владыку безжалостное отношение властей к собственным бывшим военнопленным и изувеченным на фронте калекам, вынужденным, надев боевые награды, просить подаяние. Он пишет об униженности женщин, о полуголодном существовании, задавленности и отчаянии бедного люда, среди которого жил. Вот случай, рассказанный кондуктором трамвая: «Пропала служащая. Не выходит день-два на работу. Муж говорит: ушла, не приходила. А, оказывается, он ее убил и спрятал в шкаф. Держал четыре дня. Когда труп нельзя уже было держать, пришлось самому заявить. Ему дали только семь лет за душу человеческую! А за анекдот (с насмешкой над правителями, коммунизмом) — десять дают!» На фоне «восторженного стиля советской журналистики» епископу особенно бросаются в глаза дикие нравы, пьянство, поголовный разврат в рабочих общежитиях, тем паче угодничество обласканных властью писателей и крупных ученых. А неоднократно упоминаемые Варнавой тайные публичные дома для начальства? «Про какую тут «Яму» Куприна говорить! — восклицает владыка и подводит итог: — Снова разливанное море разврата…»

Борьба за мир

Особый предмет его записок — борьба за мир. Свою журналистскую деятельность я начала в Советском Комитете защиты мира и потому к высказываниям владыки на этот счет отнеслась с особым интересом. К пониманию того, что было епископу Варнаве ясно с самого начала — что под борьбой за мир скрывается стремление к мировому господству, я пришла позже, а тогда к таким важным, упоминаемым им иностранным «сторонникам мира», как настоятель Кентерберийского собора Хьюлетт Джонсон, немецкий пастор Мартин Нимеллер, бывший узник Заксенхаузена и Дахау, бельгийская общественная деятельница Изабелла Блюм, не говоря уже о Нобелевском лауреате Жолио-Кюри, относилась с должным пиететом. Хотя и в те времена заметно было, как вокруг этих господ крутились безымянные сотрудники «органов», удачно заманившие в свои сети столь крупную рыбу.

Церковь

Конечно же, владыку Варнаву больше волнует участие официальной Православной церкви в этих миролюбивых сборищах. Он не преминул процитировать выступление на одном из них митрополита Крутицкого и Коломенского Николая (который, кстати, и подпись свою поставил под сообщением Чрезвычайной комиссии о Катынском деле), «пламенно» зовущего христиан к единству «в борьбе с агрессивными акциями противников мира». Официальная церковь — отдельная тема его беспокойства: «Архиерей приедет в мантии к службе, молча ее без проповеди проведет, уедет, послужит на приходе с последующим обедом и выпивкой, заведет дачу — и чтобы там овчарка по всем комнатам бегала, для охраны, — вот и все его подвиги». В главке «Участковый о религии» приводятся такие соображения «службиста»: «Теперь Церковь в большом почете и, говорят, обслуживается «нами»… Среди священников есть наши агенты… Рассказал о множестве агентов среди верующих».

Доносы

Одно высказывание владыки, касающееся всего советского образа жизни, стоит привести почти целиком: «Некоторые дела носят названия, испокон веков заклейменные (самими красными) презрением и ненавистью. Таково слово «донос».Но, оказывается, это хорошая вещь, когда он служит нам на пользу…И поэтому, так как сейчас все построено на доносах, вся жизнь, пришлось для него подыскать какое-то новое наименование, и оно было введено:»сигнал», «сигналить»… И теперь «сигналят» пионеры и октябрята, весь Союз».

Наука и культура

Небольшая заметка в «Правде» об академике Павлове, который, замечает епископ, до конца жизни был церковным старостой, дает владыке повод для рассуждений о совместимости Библии и научных открытий, что ясно себе представляли уже ученики царской гимназии, которую он окончил. Нельзя, продолжает он, растолковать дикарю евангельскую проповедь о любви к врагам, он и слов-то таких не знает, уверенный, что врага нужно убить и съесть. Но дальше мысль его приобретает парадоксальный оборот: «Если враг не сдается, его уничтожают — ведь это недавно сказал не дикарь, а человек, которым думает хвалиться шестая часть человечества. Или это тоже дикарь?»

Пережив жесточайшую войну и с трудом одолевая разруху, бдительная власть шестой части человечества не допускала ни малейшего отступления от «передового учения». Это касалось и композиторов, призванных «вести неустанную борьбу с реакционными буржуазными влияниями», которые проявляются — представьте себе — даже в песенном творчестве! Прочитав такое в «Правде», епископ не может удержаться от гневной отповеди: «Почему наши народные песни так неподражаемо задушевны, мелодичны, сердечны? Потому что они были выстраданы тяжелой жизнью… А сатана боится всего этого…И теперь он добился того, что все это ошельмовано, названо «дешевым украшательством»». Его самобытное мышление сказалось и в отношении к Александру Вертинскому, приехавшему в Киев на гастроли, чей романс «Ваши пальцы пахнут ладаном» он увидел в совершенно неожиданном ракурсе: «Романс мне нравится. Именно с точки зрения главного аскетического делания монашества, «памяти смерти»».

Вопреки официозу, епископ ценит современное западное искусство, в частности авангард: «Безусловно, в этом течении есть здоровое зерно, которое люди разглядели только посредством очищающего действия скорбей. Наше же понимание его неглубокое и близорукое». Даже в экстравагантном поведении стиляг, за которыми охотились дружинники, автор «Записок» разглядел ростки нормальной жизни, пробивавшейся сквозь толщу идеологии. Мимо наблюдательного автора не проходят ни поиски молодых поэтов, мечтавших «о необычайной стране, где все идет наоборот», ни, тем более, «дело» Пастернака, вызвавшее, «как по команде, в совгазетах вой и свистопляску… А сам писатель и то, что он создал, отошли уже на задний план».

Идеология

Павел Проценко пишет, что епископ Варнава, как правило, не выносит никаких вердиктов, лишь фиксирует увиденное, и это придает его записям особую убедительность. Из правила бывают исключения.

Вот, например, его отзыв о докладе Хрущева на пленуме ЦК КПСС в марте 1954 года, с религиозной, отмечает он, и просто философской точки зрения: «Советская власть есть наказание, а вместе с тем показательный пример для всего человечества — что бывает с народом, отступившим от заповедей и повелений Божиих. Конечно, люди смотрят на него из партера или с галерки (больше оттуда). И все им кажется красивым в ярких огнях рампы или рекламы. Но мы, захлебывающиеся в поте и собственной крови, голодные, холодные, преследуемые, безгласные, как овцы, на которых русский народ похож по характеру (тысячу лет воспитываемый Церковью в добродетели послушания, смирения, терпения, он в этом видел свою цель, а если бы был гордым и свободолюбивым, давно бы, как щепку, море гнева народного выкинуло коммунистов), мы видим настоящую жизнь, как она есть…»

Разумеется, дядя Коля против такого верного прислужника партии, как публицист Юрий Жуков, который «в назидание молодежи и будущим внукам» превозносит романтику первых пятилеток. «Пятилетки выполняют ударным трудом в четыре года, — комментирует епископ, — а страна лежит в руинах». Пружинами пресловутого «соцсоревнования» он называет «три страсти, которые свергли сатану с неба: гордость, тщеславие, зависть».

Последняя запись владыки от февраля 1961 года касается повторного закрытия Киево-Печерской Лавры. Первое завершилось к 1930 году, часть братии была вывезена и расстреляна, остальные — заключены в тюрьмы или сосланы. Епископ приводит справку, которая выдавалась ее сотрудникам с предписанием освободить здание (жилплощадь им не предоставлялась), а затем сообщение «Вечернего Киева» о закрытии Лавры якобы в связи «с опасными для богомольцев и туристов оседанием и сдвигами почвы».

Рецепт счастья

Епископ Варнава похоронен на одном из киевских кладбищ, поток паломников к его могиле не иссякает, некоторые даже получают там если не исцеление, то утешение обязательно.

Напоследок еще одно наблюдение-наставление владыки, которое полезно почаще вспоминать и верующему, и неверующему: «Главный корень, который мешает спасению и покаянному подвигу и всей духовной жизни, — это море самооправданий». Сюда же отнесем другое афористическое высказывание Варнавы, которое в наши дни повального блатного засорения русского языка, сравнимого лишь с бесчинствами беспризорников в Спасо-Боголюбском монастыре, звучит особенно злободневно: «Мат — не наследие проклятого прошлого, а естественное порождение безбожного настоящего».

Каков же, по словам епископа, рецепт истинного счастья? «Есть маленькие люди, — убежден он, — которые, сидя в лаборатории, в конторе, на фабрике, в кухне, могут, подобно евангельской вдовице (Лк. 21:3), потратить на сокрушение о грехах всего две-три минуты, даже секунды, и получить утешение и награду в свою меру (Мк. 7:29). Бог награждает этими дарами не голый труд, как таковой, хотя бы и великий, а смирение…»

Ольга Мартыненко

Опубликовано в журнале «Вестник РХД» №198, Париж-Москва, 2011. Перепечатка с разрешения издателя.

У меня нет ответов на эти вопросы. Нам прежде всего необходимо долго вслушиваться в друг друга, и некоторые уже начали это делать. И всё же в связи с этими вопросами мне хотелось бы высказать несколько замечаний.

Во-первых, во время суда над Иисусом все участники драмы — судьи, обвиняемый и его сторонники — были евреями. В то время, писал Пеги, еврейский народ стал «театральной сценой человечества». Стало быть, следует правильно интерпретировать слово «иудей» в Евангелии от Иоанна, окончательная редакция которого, несомненно, сложилась намного позднее очевидного обособления христиан от иудеев. Несколько лет тому назад в Сенанке³, бывшем в ту пору ещё мирянским культурным центром, проходили встречи христиан и иудеев⁴. Последние, жаждавшие ближе узнать своих собеседников, попросили прочесть им вечером одно из Евангелий. К несчастью (в самом деле, говорю я, к несчастью), христиане выбрали Евангелие от Иоанна. По мере того как среди прекрасных отрывков о любви гремели ужасные слова против врагов Иисуса — «вы от отца вашего — дьявола» (Ин. 8:44), слушавшие такое евреи впадали в уныние, иные плакали… На самом же деле слово «иудеи» обозначает в Евангелии от Иоанна вождей народа, отвергших Иисуса и устроивших против него заговор.

Мы, христиане — или пытающиеся быть таковыми, думаем, что «кенозис», опустошение Бога перед злом мира, является — говоря словами Эммануэля Левинаса — углублением тайны единства Воплощения и Креста⁵. Итак, кто убил Иисуса? Это мы и я. Это мы каждый день сообща совершаем зло, каждый день уничтожаем любовь. Уже одна эта мысль невыносима, ибо она вынуждает нас встать на труднейший путь раскаяния. Поэтому проще всего обвинять других, обвинять евреев. Таким образом, совершилось искажение ещё более ужасное: христиане, или, точнее говоря, христианские народы, вместо того чтобы раскрыть евреям образ Распятого, сами их распинают. Где обрести нам реальный образ страдающего Слуги Господня, образ, скорее изуродованный, чем преображенный? Без сомнения, в лицах мучеников и святых, но также в лицах стольких униженных, высмеянных, уничтоженных евреев, начиная с первого Крестового похода до Шоа…

Во время Второй мировой войны в среде русской эмиграции в Париже жили два замечательных человека, между прочим, друзья Николая Бердяева: монахиня в миру мать Мария Скобцова и священник Димитрий Клепинин. Оба они не щадили себя для спасения евреев. Сегодня в честь матери Марии в Израиле, на Аллее праведников посажено дерево⁶. Оба были арестованы и погибли в лагерях; мать Мария, излучавшая свет мира и дружбы — как, в частности, свидетельствует Жевеньев де Голль, племянница генерала⁷, заняла место другой женщины в веренице отправляемых в газовые камеры Равенсбрюка⁸. А когда гестапо допрашивало отца Димитрия Клепинина о его интересе к евреям, в своем ответе он ограничился тем, что показал на изображенного на наперсном кресте Распятого и промолвил: «А как вы относитесь к этому Еврею?»⁹

Во-вторых, меня поражает та мощь духовной жизни, которая не переставала оживлять еврейский народ с начала послеевангельской эпохи до наших дней. Это делает очевидным отсталость рассуждений многих старых катехизисов — и даже некоторых Отцов Церкви — об упадке древнего Израиля в пользу Церкви. В наше столетие работы Бубера о хасидизме и его современном возрождении¹⁰, а также труды Шолема о великих течениях в еврейской мистике¹¹ показали, что иудаизм, отличительной чертой которого является мягкость ритуала и строгость морали, не переставал оживляться поразительным напряженным духовным динамизмом тикуна¹² в духе восстановления гармонии, создаваемой не на далёком от жизни небе, а на исполненной мира и света земле. Современный перевод таких великих текстов, как Зогар¹³, показывает нам мистическую мысль, способную одновременно сохранить как непостижимую природу Бога (Эйн-Соф)¹⁴ и его присутствие в тяжелом изгнании (Шхина)¹⁵, так и видеть в любви мужчины и женщины один из возможных путей к Богу, что долгое время оставалось чуждым христианской духовности. Мне вспоминается — а было это в дни моей юности — последний приезд Мартина Бубера в Париж для выступления с лекцией в Сорбонне. Он рассказывал о великих хасидах¹⁶. Один из них говорил: поститься хорошо, но сама святость может быть и в еде, если в ней явлены отблески Шхины, которые есть и в пище земной¹⁷. Другого, известного силой своей молитвы, спросили: По чему — то есть по какому тексту Писания — вы молитесь? И он ответил: по половицам¹⁸. Третий утверждал, что никогда не встречал безнадежно плохого человека. Тогда его приводят в игорный дом, пользующийся очень дурной славой, где всю ночь играет и пьет шпана, готовясь к своим очередным аферам. О какое чудо, воскликнул он! Эти молодые люди способны бодрствовать всю ночь в размышлениях об одном и том же! Ничего не ведая, они таким образом учатся молитве¹⁹…

Думаю, что Бубер принадлежит к той плеяде еврейских мыслителей, которые были известны в центральной Европе и особенно в Германии непосредственно перед катастрофой. Все они были укоренены в традиции и одновременно являлись новаторами. Об этом вспомнил недавно Михаэль Лёви в замечательной книге «Искупление и утопия»²⁰, в которой он говорит о Бубере, Розенцвайге, Шолеме, Ландауэре, Фромме и даже Лукаче. Этот так называемый марксист, будучи во время венгерской революции народным комиссаром просвещения²¹, предписал изучение сказок в школах. Избежав Шоа, он в 1956 г. оказался в окружении советских военных, которые вынудили его «сложить оружие»: он лишь вынул из кармана ручку и положил её на стол²². Все эти мыслители развивали оригинальную мессианскую идею, согласно которой, по словам Розенцвайга, «каждая секунда была малыми вратами, через которые мог войти Мессия»²³. Согласно Буберу, Бог дал человеку «мессианскую силу»²⁴, устремленную к последнему Пришествию. Если человек приходит на помощь Богу, то религия является такой же глубиной жизни, как и музыка, которая преображает бренное время в вечность. Густав Ландауэр пришел к выводу, что всё следует делать с верой, а не по вере²⁵. Религиозная сфера — это не часть культуры, а истина всего сущего, науки, искусства и любви. Как же это близко христианским мыслителям всех конфессий, подобных Тиллиху, Бердяеву, Блонделю или Лабертоньеру!

Конечно, христианского мессианизма не существует. Мы верим, что Мессия уже пришел, но это был «Мессия навыворот» — распятый, Бог, который трансцендирует свою собственную трансценденцию для того, чтобы стать человеком и встретить нас даже во тьме своего отсутствия, тайно воскреснуть и вложить в муки покрытой пеплом и облитой кровью истории угольный жар, который удостоверяет Слово Израиля и дает ему силу всё воспламенить. Итак, если нет христианского мессианизма, то тогда должно быть пророчество, и оно уже есть. Ибо Царь пришел, но его оплевали, увенчали терновым венцом и в насмешку облекли в пурпур: Ecce homo — в этом сходном с рабом Царе все могут себя узнать. Царь пришел, но Его Царство ещё не установлено, даже если мы переживаем его в Слове, в евхаристии, в святости. Евреи — и мы должны быть им благодарны — усиленно напоминают нам о том, что оно ещё не наступило. Они призывают нас не только к личному спасению, но и к осмыслению совместной творческой эсхатологии, преображающей мироздание. Мы ожидаем второго Пришествия Мессии, они ожидают его Пришествия (правда, одна еврейская легенда рассказывает, что Мессия, подобно нищему в лохмотьях, уже тайно стоит у врат Рима…)²⁶. Это делает неспокойным наше пребывание в уже и мешает нам услаждаться прекрасными песнопениями любви, когда мы забываем о справедливости — о ней настойчиво говорят пророки, она является основой абсолютной трансценденции. Думаю, что мы могли бы объединиться в этом полном ожидании. В нём для «освящения» всего встречаются «Имя», Союз-Завет — в том смысле, в каком его, например, трактует Андре Неер²⁷ — и «богочеловечество» русских религиозных философов.

Темпоральность Бога намного сложнее, чем нам это представляется. В ней меньше последовательности событий, чем их скрещения (да будет мне позволено столь широкое символическое толкование креста). Первый Союз-Завет не завершен, он продолжает нас «нести». Ибо мы, по словам святого Павла, не кто иные, как «дички», привитые к стволу еврейской маслины: «Не ты корень носишь, но корень тебя» (Рим. 11:18). Стóит ли в языческих философиях, за исключением философских систем эпохи относительной евангелизации (как в философии Индии, которая завтра сменит греческую), искать необходимые для выражения Откровения сомнительные средства, будь то античный эллинизм или вчерашняя и современная Германия?.. Уже Отцы Церкви порвали с греческим мировоззрением, чтобы открыть путь к незыблемости личности, к единству человека в его «сердце», к тому божественному порыву — о чем так прекрасно говорит Клод Виже²⁸, который едва ли вмещался в «естественные» понятия. Нам предстоит продолжить этот процесс, насыщаясь больше чем когда-либо от несущего нас корня. Однако «сок маслины» поступает к нам не только от наших корней. Сегодня он доходит до нас напрямую. Всегда живой и живительный, он перед нашими глазами, в народе первого Союза-Завета.

В этом народе, повторяю — и это нам давно пора осознать, «сок маслины» не переставал приносить плоды. Нам необходимо обратиться лицом к друг другу, но, поскольку мы долгое время друг друга не признавали, мы не можем не начать с покаяния. Известен «семейный» образ отношений между христианами и евреями, принадлежащий Розенцвайгу: вот это — старшие сыновья, они особенно близки Отцу, близость их непреложна; а вот на тех, младших братьев, возложена миссия разносить библейскую весть до самых краев земли²⁹. Правда, для Розенцвайга, умершего за несколько месяцев до рокового 1933 года, евреи тем самым были народом внеисторическим и миссия их заключалась именно в разоблачении идолопоклоннических притязаний в истории. После Шоа история идолопоклонников — а подготовлена она была продолжительной историей христианской идолатрии, которая имеет свои корни не в Евангелии, а в антисемитских убеждениях и предрассудках христиан, — едва ли не канула в лету. Однако после основания Израиля как государства евреи стали частью истории. «Революция камней»³⁰ ставит вопрос как перед нами, так и перед ними. Ибо евреи прежде всего должны спросить об этом самих себя. И мы прекрасно видим, что они это делают.

В Освенциме, где погибло также много польских католиков, достаточно было бы одного скромного, выгравированного на плите креста. Слишком высокий и массивный крест выглядит притязанием на захват, в то время как крест — для Бога и для нас — означает последнее обнищание. Кроме того, следует заметить, что для евреев крест слишком часто становился мечом³¹. Так пусть же повсюду в Освенциме тишина сокроет и выразит то, что Шолем передал в молитве, составленной им спустя год после рокового 1933-го:

Так одиноко Откровение сияет
во времени, отвергнувшем тебя.
Твое Ничто лишь опыт выявляет,
что Откровение возможет от тебя³².

Есть надежда — а она постепенно обретается в обоюдной открытости лицом к лицу благодаря покаянию христиан и доверию евреев, что старшие и младшие сыновья смогут однажды спросить друг друга: «А вы за кого почитаете меня?»³³

Вопрос, как известно, заданный Иисусом.

Оригинал: Clément O. Mais qui dites-vous que je suis? // Clément O. Anachroniques. Paris, 1990. P. 312–318. Перевод и комментарии о. Игнатия Крекшина (Тюбинген).

Опубликовано в журнале «Вестник РХД» №198, Париж-Москва, 2011. Перепечатка с разрешения издателя.

По словам пресс-секретаря, Церковь призывает всех верующих к молитве о скорейшем выздоровлении пострадавших, а также о прекращении терактов и о покаянии организаторов и исполнителей взрывов в Днепропетровске.

«Вместе с тем мы молимся, чтобы государство достойно исполняло свою функцию обеспечения безопасности своих граждан», – добавил прот. Георгий.

По сообщению Министерства чрезвычайных ситуаций, сегодня, 27 апреля, в Днепропетровске в разных местах города произошло 4 взрыва. По предварительным данным, пострадало 27 человек.

На встрече также присутствовали митрополит Почаевский Владимир, Председатель ОВЦС УПЦ архиепископ Бориспольский Антоний, секретарь Предстоятеля УПЦ архиепископ Переяслав-Хмельницкий и Вишневский Александр и представители дипломатического круга.

В разговоре Митрополит Владимир поздравил гостя с прибытием на украинскую землю и вспомнил встречи с Патриархом на Святой Земле. Блаженнейший Владыка попросил у Патриарха Феофила благословения и молитв у Иерусалимских святынь.

В ответ Предстоятель Иерусалимской Православной Церкви поздравил митрополита Владимира с Пасхой Христовой и пригласил отправить богослужения в Святой Земле.

«Мы всегда рады видеть Вас в Иерусалиме, таким образом мы показываем единство и наше единственное свидетельство о Христе Распятом и Воскресшем», – отметил Патриарх Феофил.

После встречи с Предстоятелем УПЦ Патриарх Феофил посетил Киево-Печерскую Лавру, где совершил молебен, а затем принял участие в межконфессиональном форуме «Навстречу переменам – роль религии в современном мире. Вера в условиях демократии и современного общества» в отеле «Интерконтиненталь».

Что есть человек, что Ты помнишь его?
Пс.8

Есть старинная китайская легенда: когда Император хотел узнать, как обстоят дела в Поднебесной, он приглашал музыкантов и просил исполнить перед ним песни, которые в это время чаще всего звучат в его стране. По тону, мелодии и гармонии этой музыки он составлял себе ясное представление о том, что происходит в государстве и чего, следовательно, можно ожидать в ближайшем будущем. В этой процедуре нет ничего от гадания или других видов магии. Больше всего она похожа на медицинскую экспертизу. Музыка (и искусство вообще) кроме всего другого, чем они заняты, — весьма точный диагностический прибор, своего рода датчик, который пишет кардиограмму эпохи. Вопрос в том, как читать запись.

Если мы попробуем применить этот древний метод диагностики к нашей ситуации, мы сразу же натолкнемся на препятствия, которых в до-постмодернистском обществе не знали. Прежде всего, наша современность, в отличие от традиционных культур, как будто не обладает устойчивым и общим для всех символическим языком формы, когда та или иная тональность, та или иная гамма цветов, характер линии что-то определенно значат, что-то выражают (о. Павел Флоренский замышлял собрать и описать минимальные общечеловеческие символы этого рода в своем Symbolarium’е). Во всяком случае, современное («актуальное») искусство настаивает на том, что никакого универсального символизма вообще не существует, все символические системы условны, навязаны нам («репрессивны») и потому подлежат «деконструкции». Всякая попытка читать искусство в «медицинском» (то есть этическом, оценочном) свете выглядит в нашей просвещенной современности совершенно недопустимой. И неслучайно! Опыт ХХ века с его судами над «патологическим искусством» в Германии или «сумбуром вместо музыки» в Советском Союзе научил быть осторожнее. Во избежание недоразумений отмечу, что я веду речь совсем не о том, чтобы судить искусство, массовое или экспериментальное, но чтобы выслушать его сообщение, прочитать эту кардиограмму нашей современности. Что поют в нашей Поднебесной.

Представив на миг некоторую сумму того, что теперь поют, играют, показывают, всего того, что больше всего бьет в глаза и лезет в уши, нельзя не признаться — хотя бы себе, если не другим: дело плохо. Почему люди этого хотят? Чего они в этом хотят? Почему они так несчастны, чтобы этого хотеть? Один из последних классических философов Европы, наследник Витгенштейна, выслушав очередной актуальный опус (в тот раз это была воистину садистская минималистская оратория), заметил: «Интересное, однако, общество, которое в форме искусства производит исключительно сатиру на себя!» Сатира, пародия, гротеск, изувеченная и оглупленная до предела копия-ремейк… Образы всеобщего распада и крушения, тотального слабоумия, какие-то кошмарные мутные сны, которые при этом давно перестали пугать и стали предметом коммерции. Почему это востребовано? Травма — один из центральных моментов этого искусства: переживание травмы как его главная тема, нанесение травмы как его форма: травмы слуху, зрению, уму, всем «привычным понятиям» читателя-слушателя-зрителя. Художник и его зритель как будто ничего и не видели в этом мире кроме травмы, которая, по мнению психологов, стоит в самом начале жизненного опыта человека: его «ранние травмы» определяют всю его последующую жизнь. Психологи и социологи, как известно, — наши авгуры, главные интерпретаторы современности; все другие гуманитарные области спланировали на плоскость психологии и социологии: там последнее, «объективное» объяснение всему. «Вначале были руины» — так выразил это настроение один из самых авторитетных голосов современности, Ж. Деррида. Если на секунду вдуматься в это высказывание, оно (как и большая часть популярных mot) совсем не реалистично — просто потому, что с руин ничего не начинается; «в начале» должно было быть нечто, затем пришедшее в упадок, в состояние руин. Так же, как ранним травмам должен был бы предшествовать некий еще не травмированный субъект: нельзя же травмировать то, чего нет. Подобным образом дело обстоит и с «падшестью», о которой охотно говорят. Прежде, чем упасть, нужно еще было побывать где-то, откуда затем предстояло падать. Но именно так теперь помнит человек: начиная с травмы, начиная с руин. Так он помнит и себя, и мир. Начала он не помнит. Вероятно, никогда еще о начале не забывали так крепко. Вот об этом, я думаю, и сообщают песни, которые теперь поют в нашей Поднебесной. Конца, заметим, они тоже не помнят. Где неизвестно настоящее начало, там неизвестен и конец. Конечность человека, его смертность — популярные темы современных рассуждений: но странна эта конечность, никак не сопоставленная с бесконечностью, и эта смертность, не сопоставленная со смертью и бессмертием!

Вместе с Началом из области человеческого опыта исчезает все то, что непосредственно происходит из Начала: внимание, глубина, сосредоточенность, благодарность, изумление, милость, хвала, почтение, вдохновение, дар, надежда на то, что представляется невозможным, доверие, высокая печаль… Всего, о чем всегда говорило искусство — и чего искать в песнях нашего времени (я продолжаю говорить о самых «типично современных») просто нелепо. В этом пространстве вне начала и вне конца («мы живем после конца», — говорят они, но такого в области жизни просто не бывает: вся она — перед концом!) для всего названного и для многого еще просто нет места. Это пространство вне начала и конца, вне гибели и спасения, вне смысла и бессмыслицы, пространство анти-эсхатологическое и анти-аскетическое называется обыденностью. Современный человек погружен в обыденность как никогда прежде. Она герметично закупорена: все другое, чем она, представляется невозможным. О невозможном нечего и говорить, и надеяться на него глупо.

Говоря об антропологии современного секулярного (теперь уже говорят: постсекулярного) общества, я имею в виду прежде всего европейский мир — но не затем, чтобы противопоставить его российскому: во всяком случае, в том, что поют, два эти мира не слишком отличаются. Мы принадлежим одному, планетарному историческому моменту. Разве только то, что в западном контексте давно стало рутиной публичной художественной жизни, в российском контексте еще часто воспринимается как скандальный вызов. Но это не ребяческое подражание Западу, а воздух эпохи, который достиг наших пространств с некоторым запозданием. Другой поток этого воздуха — гуманистическая социальность — нас еще не достиг. И говоря о современном обществе и его «кардиограмме» — искусстве, нельзя не удивиться их, по видимости, поразительному контрасту. Социальная жизнь современного общества, которое называют терапевтическим или пермессивным, гуманна, как никогда. Достоинство человека — отдельного человека, независимо от его сословных, этнических, гендерных и т.п. признаков — никогда еще не было так уважаемо. Сама по себе эта идея достоинства человека, dignitas, главный лозунг гуманизма, начавшего Новое Время, имеет безусловно христианское происхождение. Ни одна другая традиция не поставила на вершине всех ценностей одну человеческую душу, ее гибель или спасение. Христианство здесь продолжило и усилило ветхозаветную интуицию в каком-то смысле «нечеловеческого» достоинства человека, о котором с изумлением спрашивают стихи Псалмов, среди них и тот, который мы взяли эпиграфом. Без такого утверждения человека классическому гуманизму было бы просто не на что опереться, не с чего начать.

В наши дни предпочитают говорить не столько о «достоинстве», сколько о «правах» человека, но смысл этих «прав», в сущности, тот же: защита достоинства отдельного человека перед лицом безличных инстанций. За окончательное утверждение этих прав как необсуждаемой и всеобщей, уже формальной нормы заплачено катастрофическим опытом тоталитаризма ХХ века, который институционно отменил ценность отдельного человека и его жизни. Вопрос о человеке в тоталитарном мире и у его устроителей звучал бы прямо противоположно псалмическому: «Что такое человек, чтобы думать о нем, — в сравнении с нашими планами, целями, идеями, с “исторической необходимостью”, со светлым будущим пролетариата или торжеством арийской расы?» Что такое в сравнении с этим отдельный человек — или тысячи и тысячи таких отдельных людей? Есть вещи поважнее. И все почти вещи поважнее человека. Не только такие отдаленные предметы, как светлое будущее или единственно верное учение, но что такое отдельный человек рядом с необходимостью построить вот эту железную дорогу в самый краткий срок?

В том, какие уроки извлечены из этого опыта, российский мир и мир западноевропейский пока далеко расходятся. Мы живем, необходимо это признать, в обществе, не пересмотревшем и не изжившем той цинической жестокости, которая внушалась людям из поколения в поколение (достаточно вспомнить, что слово «беспощадный» употреблялось — и теперь еще употребляется у нас — как положительное: «будем вести беспощадную борьбу»). В беспощадности, в «святой жестокости» к недобитому врагу виделось нечто высокое, героическое и даже трагическое. Это называлось «социалистический гуманизм». «Не унижайте человека жалостью… Человек — это звучит гордо!». Максим Горький, наш Ницше для бедных. Мы выучили этот урок. Миллионы в лагерях — это звучит гордо. И не унижайте их жалостью.

Западный мир ответил на свой катастрофический опыт раскаянием в образе «нового гуманизма»: его выражения — и поставленные на вершине общих ценностей «права человека», и общий «терапевтический», «пермессивный» (позволяющий) характер современного общества, о котором я уже упоминала. «Мы больше никогда и ни о ком не можем решить: это не человек». Так можно выразить урок, извлеченный европейской культурой из лагерей массового истребления, из авантюры «сверхчеловека». И никто не может сказать, что это противоречит евангельской проповеди: может быть, после всех столетий христианской цивилизации в этом отношении его впервые всерьез услышали, слово о великой ценности убогого. Но что дальше? А дальше, увы… Ради того, чтобы в дальнейшем никого не судить, чтобы сохранить человеческое достоинство за больным, уродливым, безумным, порочным, бесталанным, невежественным существом, следует отказаться от наших старых представлений здоровья, красоты, разумности, добродетели, таланта, образованности. Все это репрессивные нормы. Отказаться от больших идей и замыслов, потому что за ними следуют большие бойни; от религий, поскольку они порождают фанатизм, который делит всех на «своих» и «чужих», и т.п., и т.п. От всего, что несет в себе силу, потому что сила и насилие больше не различаются. Плохо различаются вера и фанатизм, уверенность суждения и доктринерство. Ниже, ниже, ниже — туда, где почти ничего не осталось. Это антропология нового гуманизма. «Что такое человек? Это существо травмированное, ранимое, бедное, больное, опустошенное своей долгой историей. Ничего хорошего в нем нет: он и сам может превратиться в палача. И такое существо необходимо хранить. И не требовать от него по возможности ничего чрезвычайного». Образ человека, прекрасного, как космос, почти всемогущего, свободного и деятельного, обладающего неограниченной способностью к познанию, образ, вдохновлявший первый, классический гуманизм, — сменился в новом гуманизме на противоположный. Достоинство человека просто в том, что он — какой-никакой — есть, достоинство живого просто в том, что он жив. И такого помнит Господь — добавим мы. Но новый гуманизм этого не добавляет. Его идею выразил влиятельнейший французский философ Андре Глюксман в своей «Одиннадцатой заповеди»: «Помни, что тебе присуще зло!» Прекрасно, и этому веками учила монашеская педагогика. Но есть одна вещь, которую забыли еще крепче, и, может быть, стоит о ней сказать: «Помни, что тебе присуще нечто благое». Вопрос о том, помнит ли Господь о человеке, просто не стоит перед агностическим новым гуманизмом. «Кто мы такие, чтобы ставить такой вопрос?» — смиренно ответит он. Его пафос в другом: напомнить человеку (а точнее, человечеству: и классический, и новый гуманизм риторичны по природе, они всегда обращаются к широкой аудитории, а к отдельному человеку — как части этой аудитории), чтобы он помнил о человеке в его самом униженном, травмированном, убогом положении.

Этот своеобразный кенотизм — самая поэтическая и серьезная часть нового гуманизма. Из нее может возникнуть — и порой возникает — новая мысль, новое искусство, искусство бедное, тихое, почти беззвучное, почти бесцветное. Его еще не слышно за грохотом и ревом времени. В этой бедности рождается новая интенсивность.

А то, что слышно везде и о чем мы вели речь, — искусство обыденности, которую я назвала реальностью анти-эсхатологической и анти-аскетической. Анти-эсхатологической — поскольку она хочет существовать «просто так», начиная не с начала и кончая не концом, не спрашивая о смысле и бессмыслице, в мире «необходимого» и «развлечений». Анти-аскетической — имея в виду аскезу не как некоторую систему самоограничений и отказов, то есть обыкновенную абстиненцию, с которой ее часто путают, но как открытую, динамическую реальность, как человеческую волю к другому, к тому, что, если исходить из данности, представляется совершенно невозможным и абсурдным: к тому, что поэт назвал «усильем воскресенья».

Смерть можно будет побороть
Усильем воскресенья.

Эта воля пробуждает от мутного сна обыденности, как о том рассказывает древняя сирийская «Песнь о жемчужине», переведенная С. Аверинцевым. Царский сын, забывший на чужбине (в Египте, то есть в рабстве) и свой род, и свое задание (отнять у Змея и принести Отцу таинственную жемчужину), получает спасительное послание из дома:

Как начертано было в сердце моем,
Так и были начертаны слова письма.

Я вспомнил, что царский я сын,
Что свобода моя взыскует сродного ей,
Вспомнил и о жемчужине оной,
Коей ради пришел я в Египет…

Современный человек вспомнил о том, что он нищий и никчемный, что он бессильный раб: об этом забывал классический гуманизм, забывало Просвещение. Но эта память не будет окончательно правдивой, если она не дойдет до конца, то есть до начала:

Я вспомнил, что царский я сын.

Если он не вспомнит, что он — тот, кого помнят: чему не перестает изумляться Псалмопевец. « Ты помнишь о нем» — в этом он не сомневается. Он изумлен другим: почему?

И кто напомнит нам о нашем начале, кто напишет нам слова, которые «были начертаны в сердце нашем»? Я думаю: святой. И художник.

Опубликовано в журнале «Вестник РХД» №198, Париж-Москва, 2011. Перепечатка с разрешения издателя.

Приглашая священника к служению Божественной Литургии, Служебник указывает три условия, необходимые для стяжания душевного мира в служении:

1. Примириться и не иметь ни на кого обид.

2. Воздержаться с вечера до времени служения.

3. Хранить целомудренным свое воображение.

Три непременных требования церковного благочестия.

Первое условие Евхаристии: Примирение

1. Необходимость примирения

Возлюбим друг друга, да единомыслием исповедуем Святую Троицу, единосущную и нераздельную.

Примирение является первым условием любви. Размолвки бывают между любящими друг друга мужем и женой, родителями и детьми. Если они приводят к разрыву, если у обоих опустело сердце, неважно кто виноват. Причины размолвок редко бывают принципиальными. Чаще мы ссоримся по пустякам. А затем в «свои права» вступает самооправдание, сокрушая любовь.

«Солнце да не зайдет во гневе вашем» (Еф. 4:26). К примирению необходимо спешить, пока не зашло солнце. Если оно видело вашу ссору, пусть увидит примирение. Если конфликт не завершается примирением, мы, как слезы, теряем друг друга. Молитвы перед Причастием призывают: «Хотяй, человече, ясти Тело Владычне, первее примирися тя опечалившим» (Правило перед причастием).

2. Психология конфликта

Камнем преткновения становится самолюбие, убежденное в «очевидной правоте». Другой всегда виноват больше, потому что он – «другой». В жертву Молоху самооправдания мы приносим дружбу и любовь. Ссоры уходят корнями в древний конфликт человека с Богом. Согрешив, Адам и Ева услышали голос Бога, ходящего в раю. И скрылся Адам и жена его от Бога между деревьями рая. И позвал Господь: «Адам, где ты?» Он ответил: «Голос Твой я услышал в раю, и скрылся, потому что я наг».И спросил Бог: «Кто сказал тебе, что ты наг? Не ел ли ты от дерева, с которого Я запретил тебе?» Адам мог бы сказать: «Прости меня; я нарушил заповедь и съел запретный плод». Адам отвечает иначе: «Жена, которую Ты мне дал, она дала мне, и я ел». Признавая поступок, Адам отказывается от ответственности, обвиняя жену и Бога. Бог спросил жену: «Почему ты так сделала?» — «Змей обольстил меня, и я ела» (Быт. 3:9–13). Признавая свой поступок, Ева обвиняет змея. В обоих ответах узнается характерный признак греха: признание факта и отрицание своей вины.

Семейный конфликт возникает из самооправдания. Одна сторона обвиняет: «Ты сделала то, и то, и то». Другая сторона, не отрицая указанных поступков, не признает свою вину и отвечает встречным обвинением: «А ты сделал то, и то, и то». Конфликт заходит в тупик. Выхода нет.

Нужно признать свою вину. Обвинение должно быть принято и оценено. Признание вины устраняет конфликт. «Не уклони сердце мое в словеса лукавствия, непщевати вины о гресех» (Пс. 140:4).

Это значит: не допусти меня лукавыми словами отрицать свою вину. Примирение начинается с признания вины. Кто-то должен сделать первый шаг. Другая сторона тоже признает свою вину и попросит прощения. Примирением мы возвращаем всех, кого потеряли. Христос призывает нас погасить конфликт примирением: «Мирись с соперником твоим скорее» (Мф. 5:25).

Для примирения необходимы два поступка: попросить прощения и простить.

3. Подвиг покаяния

Раскаяние является защитной реакцией здоровой души и трезвой совести. Сожаление о причиненной обиде защищает от ненависти, овладевающей сердцем. Если обидчик не признает свою вину, его совесть ищет оправдание нераскаянности и порождает «комплекс вины». Лукавая совесть оправдывает себя, проецируя вину на обиженного. Нераскаянность изменяется в обиду и легко находит причины для самооправдания. Признав самого себя обиженным, обидчик позволяет себе гнев, неприязнь, ненависть к обиженному. Обидчик винит его в провокации, недоброжелательстве, тайном умысле. Комплекс вины выстраивает стенку отчуждения. Такова психология вины. Разрушить эту стенку со стороны обидчика может только покаяние. Есть простое средство погасить конфликт. Разумная мать учит свое дитя с первых шагов жизни: признай свою вину и попроси прощения. Увы, эту задачу трудно исполнить.

Почему трудно сказать волшебное слово «прости»? Чтобы признать вину, сказать «прости меня» – приходится смириться. Смирение требует мужества. Это подвиг для сильных духом. Слабый не переступит через себя, через свое самолюбие и не попросит прощения. Для победы над собой не хватает мужества.

4. Подвиг прощения

Обиженность тоже имеет свою психологию. Если тебя обидели, досада обжигает сердце и жаждет мести. Обидчивость является одной из греховных страстей. Обидой можно упиваться, как вином, до опьянения. Переживая несправедливость, иногда надуманную, обиженный растравляет свою досаду, ищет удовлетворения, придумывает планы мести. Непрощеная обида ожесточает и разъедает душу, как ржавчина. Возникает «комплекс обиды» и выстраивает вторую стенку отчуждения. Между обидчиком и обиженным возникают два средостения, два препятствия к примирению. С одной стороны строит стенку нераскаянная вина. С другой стороны строит стенку неутоленная обида.

Для прощения нужно иметь великую душу, способную вместить и понести чужую вину. «Христос есть мир наш, соделавший из обоих одно и разрушивший стоявшую посреди преграду, упразднив вражду Плотию Своею… примирив обоих с Богом посредством креста, убив вражду на нем» (Еф. 2:14–16).

Примирение — подвиг. Он называется «великодушием». Простить —- означает пойти на риск и еще раз довериться. Легко простить те мелочи, которые не затронули наше самолюбие, не задели нас глубоко. Мы часто слышим извинения воспитанных людей, которые нас нечаянно толкнули или причинили другое незначительное беспокойство.

Но забыть то, что болезненно волновало и мучило, что переживалось, как открытая рана, что возмутило наш внутренний мир, отчего мы то задыхались в негодовании, то в отчаянии ломали руки, то долго и безутешно плакали; что вызывало краску стыда на наших щеках за свое унижение, забыть все это, вычеркнуть из памяти —- это область подвига, путь евангельского совершенства. Вечным примером прощения перед нами стоит Христос. Он принял чужую вину и вознес на крест. Гвозди пронзили Его руки и ноги. С других крестов раздавались крики отчаяния или проклятия. С Его креста раздалась молитва: «Отче, отпусти им, ибо не ведают что творят» (Лк. 23;34).

Вражда убита на кресте. С тех пор нет вины, которую нельзя простить кающемуся. Таинство прощения в том, чтобы примириться с обидчиком, не желать ему зла. В таинстве прощения совершается чудо. Враг преображается в друга, которому мы желаем и делаем добро. Через прощение христианин уподобляется Христу: «будем подобны Ему» (1 Ин. 3:2).

5. Свобода примирения

Преодолеть разделение можно только общими усилиями. Примирение разрушает две преграды. Каждый должен разрушить стенку со своей стороны.

Обидчик должен осознать вину и сказать: прости! Одна стенка будет разрушена. Обиженный должен преодолеть свою обиду и простить, чтобы другая стенка была разрушена. Господь призывает «прощать от всего сердца своего брату своему согрешения его» (Мф.18:35).

А если обидчик не просит прощения? Возможно ли его простить?

Требуя прощать от всего сердца, Господь указывает условие, без которого прощение не состоится: «Если покается, прости ему. И если семь раз в день согрешит против тебя, и семь раз в день обратится, и скажет: “«каюсь”, прости ему» (Лк.17:4).

Слово «каюсь» определяет нравственную позицию. Оно выражает согласие, которое нельзя вынудить. В основе примирения лежит свобода. Если человек не кается, ни Бог, ни человек не могут подарить ему прощение. Если грешник отказывается от покаяния, Бог не связывает его свободу прощением. Человек остается свободным и не прощенным. Кто не просит прощения, не сможет его оценить и принять. Все пророки, Иоанн Предтеча, Иисус Христос настойчиво призывают к покаянию: «покайтесь; ибо приблизилось Царство Небесное» (Мф.4:17).

Они призывают, но не принуждают. Выбор человек делает сам. Отказ от покаяния ведет к разрыву взаимоотношений: «Если же согрешит против тебя брат твой, пойди и обличи его между тобой и им одним; если послушает тебя, то приобрел ты брата твоего. Если же не послушает, возьми с собой еще одного или двух, дабы устами двух или трех свидетелей подтвердилось всякое слово. Если же не послушает их, скажи церкви; а если и церкви не послушает, то будет тебе, как язычник и мытарь» (Мф.18:15–17).

Отказ простить разрывает взаимоотношения — с кающимся и с Богом. Отказавшийся простить нарушил заповедь Христа и чужд Церкви.

Кто не кается — не христианин. Кто не прощает — не христианин.

6. Порабощение взамен примирения

Новый Завет и церковное предание указывают одно условие примирения: «скажет “каюсь”, — прости ему» (Лк.17:4). Других условий или форм для прощения Церковь не требует. Когда примирение обещают под условием унижения (требуют валяться в ногах, ползти на животе и публично себя охаивать) — это шантаж. Примирение нельзя использовать для унижения и порабощения личности. Во имя примирения грех требовать отречения от веры, от своих убеждений, от человеческого достоинства: «не делайтесь рабами человеков» (1 Кор. 7:23).

Христианское примирение может иметь только одну цель: взаимное взыскание любви. Плач о грехе выражает духовную нужду. Если он выражает страх или корысть, то превращается в ханжество. Это не христианское покаяние, а манихейское принесение в жертву человеческого достоинства. Прощение не продают, а даруют. Иначе оно теряет нравственную ценность. Это будет не прощение, а возмещение морального ущерба, то есть не нравственный, а правовой акт. Подлинная безмерность вины перед Богом подменяется фальшивой безмерностью вины перед человеком. Вина имеет предел. Евангелие не позволяет отказать просящему в прощении. «Облекитесь, как избранные Божии, святые и возлюбленные, в милосердие, благость, смиренномудрие, кротость, долготерпение, снисходя друг другу и прощая взаимно, если кто на кого имеет жалобу: как Христос простил вас, так и вы» (Кол. 3:12–13).

7. Проблема врага

Любите врагов ваших.

Может ли христианин иметь врагов? Может, если Христос Спаситель заповедал: «Любите врагов ваших». Как понимать слово «враг»? По определению В. Даля, «недоброжелатель» — человек, который желает мне зла, старается причинить неприятности и злорадствует, когда со мной случается несчастье. Христианин может иметь врагов, но сам не может быть врагом никому. Отношение к другому — другу или врагу, которое заповедал Бог, называется любовью: «Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас» (Мф. 5:44).

Кто любит и прощает, не может быть врагом. Понятие «враг» в словах Христа Спасителя выражает одностороннее, а не взаимное отношение. Христианин может иметь врагов, но сам никому врагом быть не может. Царь Соломон заповедует отношение к врагу: «Если голоден враг твой, накорми его хлебом; и если он жаждет, напой водою» (Прем. 25:21).

В чем смысл доброжелательности к врагу? Желая человеку зла, мы противоборствуем Богу, Который «послал Сына Своего, да спасется Им мир» (Ин.3:17).

Христианин должен содействовать Богу в спасении каждого человека. Мы должны желать, чтобы человек становился лучше, а не хуже. Жития святых Никифора и Саприкия, Тита и Евагрия выражают церковную традицию: благодать Божия оставляет тех, чье сердце затаило месть и не умеет прощать.

8. Выбор

Жизнь и смерть предложил Я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь.
Втор. 30:19

Накануне Великого поста Церковь учредила «прощеный день». Христиане просят прощения друг у друга, чтобы Бог принял их воздержание и трезвение в благоприятную жертву. Без примирения не может быть прощения грехов и спасения. Об этом свидетельствует церковное предание.

В городе Антиохии жили Никифор и пресвитер Саприкий. Искуситель посеял вражду межу ними. Придя в себя, Никифор раскаялся и просил прощения у Саприкия. Но Саприкий был неумолим. Римский император Валериан начал гонение против христиан. В 257 г. пресвитер Саприкий предстал перед судом. Он исповедал веру во Христа, претерпел истязания и был приговорен к усечению мечом. Когда Саприкия вели на казнь, Никифор со слезами умолял о прощении: «Святой мученик Саприкий, ты готовишься предстать перед Господом и принять от него венец жизни вечной! Прости меня и дай мне последнее целование мира». Саприкий ожесточился сердцем и не захотел простить его.

Благодать, укреплявшая его в истязаниях, отступила. Достигнув конца подвига, он вдруг испугался смерти и принес жертву идолу. Никифор исполнился дерзновения, исповедал Христа, был обезглавлен и воспринял мученический венец Саприкия. Аналогичную историю передает Киево-печерский патерик в житии преподобного Тита и Евагрия (Жития святых 09.02 и 27.02 ст.ст.).

9. Плоды примирения

Оба повествования не сообщают причину и виновника конфликта. Это детали, несущественные для примирения. Духовная задача не в том, чтобы «выяснить отношения» и «восстановить справедливость», а в том, чтобы примириться. Покаяние, прощение и примирение осознаны в церковном предании как жизнь в Боге. В ожесточенном и озлобленном сердце не пребывает Святой Дух.

Примирение требует обоюдного прощения. Обидчик просит прощения за причиненную обиду. Обиженный должен простить обиду и забыть. Разрешить конфликт можно по принципу справедливости: кто виноват?

Всякий конфликт имеет одну из причин: «я обидел его», «он обидел меня». Чаще бывают виноваты обе стороны. Первый шаг делает не тот, кто больше виноват, а кто больше любит. Слова «прости, я каюсь» и слова «Бог простит тебя, как я прощаю» обладают силой, исцеляющей душу. Они возвращают совести трезвую самооценку, а сердцу утешение и сочувствие. Признание вины отрезвляет совесть. Прощение вины окрыляет душу. Два человека, преодолевшие взаимную неприязнь и протянувшие руки навстречу друг другу, одерживают нравственную победу. Восстанавливая общение, они решают не только свою частную проблему. Примирение не только восстанавливает отношения. Примирение выражает нравственную позицию: «Христос посреди нас».

Второе условие Евхаристии: Воздержание

Аскетический смысл поста

Образ есмь неизреченныя Твоея славы,
аще и язвы ношу прегрешений.
Стихира на погребение

1. Противоречие

Два желания, как два невидимых крыла, поднимают человеческую душу над животной природой: желание вечной жизни и желание святости. Оба желания для человека не только естественны, но обоснованы божественными заповедями. Человек призван к святости и вечной жизни: «Ищите прежде Царствия Божия и правды его»; «Святы будьте, как Я свят». Грехопадение связало его крылья.

Два врага приобрели силу над человеческой природой: грех и смерть. Их власть выявляется в торжестве животных инстинктов над человеческим духом. Поступки животных выражают закономерность естественных процессов. Три инстинкта объясняют поведение животных: питание, размножение и самосохранение.

В отличие от животных человек может не только подчиниться инстинктам. Он может господствовать над ними. Преодоление животных инстинктов подвижники называют борьбой со своими страстями. В победе над страстями раскрывается величие человеческого духа. Эта борьба требует усилий: «Вы еще не до крови сражались, подвизаясь против греха» (Евр.12:4).

2. Оружие духа

Пища необходима живому организму. Но «душа больше пищи» (Мф.6:25),— говорит Христос. В заботе о пище нельзя потерять «образ Божий», положенный в основу человеческого достоинства. Поэтому человеку приходится преодолевать животные инстинкты. Когда Господь постился сорок дней и напоследок взалкал, искуситель предложил превратить камни в хлеб. Христос ответил словами Моисея: «Не одним хлебом живет человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих» (Втор.8:3; Мф. 4:2-4).

Инстинкт размножения человек преображает в таинство любви, требующее жертвенного служения и вечной верности: «Оставит человек отца и мать, и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью. Итак, что Бог сочетал, того человек да не разлучает» (Мф.19:5–6).

Человеку свойственно заботиться о сохранении своей жизни. Жизнь — дар Божий. Его нужно беречь. Но человек может отдавать свою жизнь во имя любви к Богу, к ближним, к Отечеству. Христианская иерархия ценностей позволяет жертвовать своей жизнью во имя любви. «Не бойтесь от убивающих тело, души же не могущих убити»; «Кто хочет душу [жизнь] свою спасти, тот погубит ее, а кто погубит душу свою ради Меня и Евангелия, тот обретет ее». «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за други своя» (Мф. 10:28, 39; Мф. 16:25; Мк. 8:35, 10–45; Лк. 9:24; Мф. 20:28; Лк. 17:33; Ин. 12:25, 15:13; 1 Ин. 3:16).

3. Подвиг, как образ жизни

Преодоление животных инстинктов подвижники благочестия назвали «аскетическим воздержанием». Аскет побеждает чувственные влечения ради достижения нравственного совершенства и богообщения:«Будьте совершенны, как совершен Отец ваш небесный» (Мф. 5:48).

1. В церковной традиции «аскетическое воздержание» называют словом «пост». Это первое значение термина. Пост является подвигом. Подвижник прилагает усилие подняться выше своих естественных потребностей для достижения нравственного совершенства.

2. Другое значение термина «пост» выражает фиксированный период времени. Не только подвижники, избравшие воздержание в качестве образа жизни, но все христиане призываются войти в их образ жизни на ограниченное время. В этот период христиане живут особенно сосредоточенной внутренней жизнью. Изменяются внешние формы жизни. Меняется пища, сужается круг наружных интересов, больше времени отдается домашней молитве, богомыслию и церковному богослужению. Целью внешних изменений является изменение человеческого духа, преображение «внутреннего человека».

Святой Иоанн Златоуст говорит: «Кто ограничивает пост воздержанием в пище, тот бесчестит его. Не одни уста должны поститься. Пусть постится око и слух, и руки, и ноги. Какая польза от поста, если гневом и ненавистью снедаешь душу брата твоего? Какая польза от поста, если очи твои омрачены завистью и жадностью? Какая польза от поста, если язык твой не престает осуждать и злословить? Какая польза от поста, если ум занят греховными помыслами, а в сердце живет нечистота?»

Блаженный Иероним спрашивает: «К чему утончается тело воздержанием, если дух насыщается гордостью? Какую похвалу заслужим бледностью от поста, если зеленеем от зависти и краснеем от гнева?»

Святой Василий Великий пишет: «Кто воздерживается от пищи, а ведет себя плохо, тот подобен диаволу, который, хотя и ничего не ест, не перестает грешить». Святые отцы призывают не терять из виду духовную задачу поста за формами его внешней практики.

4. История поста

До III века самый день Пасхи чтили постом в память смерти Христовой. Писатели III века употребляют слово «пасха» в смысле «пост», подчеркивает Скабалланович (Т.Т. C. 66). «День Господень есть воспоминание страданий Христовых», — пишет Ориген (на Исаию Беседа 6). Следы крестного переживания воскресного дня сохраняет чтение крестовоскресного канона в неделю на Утрени. Письмо св. Иринея Лионского о пасхальных спорах проливает свет на первоначальный характер праздника Пасхи: «Разногласят не только о дне, но и самом образе поста. Одни думают, что нужно поститься только один день, другие два дня, иные еще больше; некоторые исчисляют этот день свой в сорок часов дневных и ночных» (Евсевий. Церковная история 5, 24). Мы видим, что Пасха праздновалась соблюдением поста. Предпасхального поста не было. Постились в самый день Пасхи. Пасхальный пост обнимал период в сорок часов. Со II века Пасха переживается как радость о воскресении Христа из мертвых.

Предпасхальный пост, который мы называем «четыредесятницей» за его продолжительность, возник из «крещального» поста. Древняя церковь готовила постом оглашаемых к таинству Крещения. Вместе с оглашенными постились восприемники, священнослужители и многие христиане. Крещение совершалось в день святой Пасхи. Предшествующий пост со временем стал осознаваться как «предпасхальный». Первоначально он ограничивался сорока дневными и ночными часами. Позднее постились всю седмицу.

Постепенно сорокачасовой пост развился в сорокадневный. Субботы и воскресения сперва исключались из дней поста. Святой Иоанн Златоуст называет их «днями отдыха для подвижников поста». В наше время пост не прерывается.

5. Практика поста

Образ жизни в период поста определяется церковным Уставом. Принятый в РПЦ «Устав» не является единственным. В древности каждый монастырь имел свой устав. Отсюда пошла известная поговорка: «В чужой монастырь со своим уставом не ходят». В Византии Уставы различались своей строгостью. Православная Российская Церковь долгое время пользовалась уставом преп. Феодора Студита. Позднее был принят устав преп. Саввы Освященного. Согласно действующему уставу, Великим постом определяется род и количество пищи, время и количество трапез:

1. Разрешается постная, то есть растительная, пища. В праздники разрешается есть растительное масло, икру, рыбу.

2. Изменяется время трапезы. В праздничные дни трапеза устраивается раньше, в будние — позже. В дни строгого воздержания трапеза допускается поздно вечером.

3. Предписывается различное количество трапез в течение дня. В праздники возможны три и две трапезы. В будни — одна трапеза. В некоторые дни трапезы не бывает.

4. Ограничивается количество пищи. Устав указывает, когда положены пять смокв, когда один–два укруха хлеба, большая или малая красовуля вина или кваса.

6. Проблема приходской практики

Устав формирует главную задачу поста — научить воздержанию. Приходские храмы не имеют собственных уставов. Они пользуются монастырским уставом. Миряне не могут осуществить монашеский образ жизни, а Устав не скорректирован для приходской практики. Возникает неизбежное нарушение Устава, которое нельзя осознать как личную вину. Если мирянин не приносил монашеских обетов, его нельзя осуждать за нарушение монастырского устава. Применение Устава мирянами либо лишает его требования определенности, либо нарушает их. Два различных образа жизни не могут осуществить один и тот же Устав.

В приходских храмах не выполняют устав в полной мере. Не выполняются уставные богослужения: Повечерие, Полунощница и другие. Вне монастыря можно выполнить только первое условие поста: изменить род пищи. Однако изменение рода пищи не препятствует пресыщению. Из постной пищи можно приготовить изобильные и самые изысканные яства. Сосредоточенность на изменении рода пищи оказывается недостаточной, чтобы исполнить подвиг воздержания. Необходимо ограничение количества пищи. Такое ограничение вне монастыря предоставляется свободному произволению мирян.

Устав не учитывает возрастные различия, поскольку создавался только для совершеннолетних. Мать вынуждена кормить младенца материнским молоком независимо от требований Устава. Отсутствие поправок ведет к нарушениям. Если закон несовершен, требуется дополнительная регламентация. Она зависит от мнения духовника и не может быть однозначной. Одни духовники допускают послабления Устава, другие предъявляют жесткие требования. Устав теряет свою универсальность, но остается неисполнимым. Вызывает удивление, что за тысячи лет в Церкви не возник Устав, организующий жизнь основной массы народа Божия, соответствующий возможностям приходской жизни.

7. Христианское переживание поста

Господь Иисус Христос призывает принять подвиг поста с радостью: «Когда поститесь, не будьте унылы, как лицемеры: ибо они принимают на себя мрачные лица, чтобы показаться людям постящимися. Истинно говорю вам, что они уже получают награду свою. А ты, когда постишься, помажь голову твою и умой лицо твое, чтобы явиться постящимся не перед людьми, но перед Отцом твоим, Который втайне» (Мф. 6:16–18). И подвижники поста отзываются светлой радостью: «Светлый день воздержания наста. Светлым лицом, приидите, встретим Владыку, просяще благодать ниспослати нам свыше и многих прегрешений исправление» (Триодь постная).

«Любезно, братие, пост облобызаем, приспе бо духовных подвигов начало: оставим телесное сладострастие, возрастим душевные дарования, спостраждем, яко рабы Христовы, и да прославимся, яко чада Божии, и Дух Святой в нас вселься, просветит души наша»(Триодь постная).

8. Плоды поста

«Постимся постом приятным, благоугодным Господу: истинный пост есть злых отчуждение, воздержание языка, отложение ярости, отлучение от похоти, лжи и клятвопреступления. Сих оскудение – пост истинный есть и благоприятный» (Триодь постная). В течение поста читается молитва преп. Ефрема Сирина, изображающая возрождение грешника. Она читается за всеми богослужениями поста и состоит из трех частей. Каждая часть сопровождается земным поклоном:

1

Господи и Владыко, живота моего! Дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми.

2

Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любви даруй мне, рабу Твоему.

3

Ей, Господи, Царю, даруй мне зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего, яко благословен во веки. Аминь.

После третьей части молитвы следуют двенадцать поясных поклонов со словами «Боже, очисти мя грешного». Молитва читается полностью еще раз, и полагается один земной поклон. Эта молитва обнаруживает плоды поста.

Первая часть изображает бесплодное состояние души грешника.

Вторая часть изображает душу, в которой созревают дары Святого Духа.

Третья часть молитвы открывает тайну духовной жизни: покаяние начинается с видения своих грехов. Если человек не видит своих грехов, он духовно болен. Если он осуждает чужие грехи, он близок духовной смерти. Только покаяние возрождает душу для жизни с Богом и по-Божьи. Поэтический перевод этой молитвы на русский язык сделал А.С. Пушкин.

Отцы пустынники и жены непорочны,
Чтоб сердцем возлетать во области заочны,
Чтоб укреплять его средь дольних бурь и битв,
Сложили множество божественных молитв;
Но ни одна из них меня не умиляет,
Как та, которую священник повторяет
Во дни печальные Великого поста;
Всех чаще мне она приходит на уста
И падшего крепит неведомою силой:

Владыко дней моих! дух праздности унылой,
Любоначалия, змеи сокрытой сей,
И празднословия не дай душе моей.
Но дай мне зреть мои, о боже, прегрешенья,
Да брат мой от меня не примет осужденья,
И дух смирения, терпения, любви
И целомудрия мне в сердце оживи.

Список литературы:

1. Новый Завет

2. Соловьев В.С. «Духовные основы жизни»

3. Триодь постная.

4. Скабалланович М. «Толковый Типикон».

5. Дмитриевский А.А. «Триодь постная — училище благочестия».

Третье условие Евхаристии: Трезвение

Бодрствуйте и молитесь, да не внидите в напасть; дух бодр, плоть же немощна.
Мф. 26:41

1. Власть страстей

В быту «трезвением» называют состояние, противоположное опьянению вином. Книга Ездры изображает силу вина: «Как сильно вино! Оно приводит в омрачение ум всех людей, пьющих его; делает ум царя и сироты, бедного и богатого, одним умом. Всякий ум превращает в веселие и радость, так что человек не помнит никакой печали и никакого долга. Все сердца делает оно богатыми, так что никто не думает ни о царе, ни о сатрапе, и всякого заставляет оно говорить о своих талантах. Когда опьянеют, не помнят о приязни к друзьям и братьям и скоро обнажают мечи, а когда истрезвятся от вина, не помнят, что делали» (2 Ездр. 3:18–22).

Опьянение расстраивает телесный и душевный состав человека. Нарушает координацию движений, поражает реверсивный аппарат, увеличивает холестерин и пр.

Опьянение повреждает душевные силы человека: помрачает сознание, снижает критику, возбуждает чувства: раздражение, гнев, ревность. Волевые решения выходят из-под контроля. Теряя контроль, человек становится «невменяемым». Симптомы опьянения говорят об утрате трезвости.

Не только вино опьяняет человека, но каждая страсть. «Есть люди, в убийстве находящие приятность. Когда я ключ в замок влагаю, то же я чувствую, что чувствовать должны они, вонзая в жертву нож: приятно и страшно», — говорит Скупой Рыцарь (Пушкин А.С. Скупой рыцарь. ПСС. Т. 7. С. 112. Изд. АН СССР).

Книга Ездры упоминает о силе похоти: «Люди не могут быть без жен. Если соберут золото и серебро и всякие драгоценности, а потом увидят одну женщину, хорошую лицом и красивую, оставив все, устремляются к ней и, раскрыв рот, смотрят на нее, и все прилепляются к ней более, чем к золоту и серебру и ко всякой дорогой вещи. Женщины господствуют над вами. Берет человек меч свой и отправляется, чтобы выходить на дороги и грабить и красть, и готов плавать по морю и рекам, льва встречает, и во тьме скитается; но лишь только украдет, похитит и ограбит, относит то к возлюбленной. Более любит человек жену свою, нежели отца и мать. Многие сошли с ума из-за женщин и сделались рабами через них. Многие погибли и сбились с пути и согрешили через женщин. Не велик ли царь властью своею? Не боятся ли все страны прикоснуться к нему? Я видел его и Апамину, царскую наложницу, сидящую по правую сторону царя; она снимала венец с головы царя и возлагала на себя, а левою рукою ударяла царя по щеке. А царь смотрел на нее, раскрыв рот: если она улыбнется ему, улыбается и он; если же она рассердится на него, он ласкает ее, чтобы помирилась с ним. О, мужи! Как же не сильны женщины, когда они так поступают?» (2 Ездр. 4:17-32).

Чтобы победить страсти, необходимо трезвение.

2. Целомудренное воображение

Богослужение приглашает человека подарить себя Богу: «Сын мой! Отдай сердце твое мне» (Прем. 23:26). Чтобы подарить себя, необходимо владеть собой. Страсти порабощают, лишают духовной свободы. Повинуясь страстям, человек ищет удовольствий, богатства, власти и становится рабом внешних обстоятельств. «Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше» (Мф. 6:21). Если мы обратимся к содержанию нашего воображения, то найдем там три рода мыслей и мечтаний.

Одни возникают по нашей воле: мы хотим о чем-то мыслить — и мыслим, хотим о чем-то мечтать — и мечтаем. Другие мысли возникают по естественным законам телесной и душевной жизни человеческого организма. Через наше сознание проходит множество различных мыслей в течение дня: пустых мечтаний, суетных размышлений, дельных мыслей.

Иногда возникают мысли навязчивые, от которых трудно освободиться. Бывают мысли, насильственно вторгающиеся в душу. Они приходят извне, обжигают душу как огонь и порабощают. Человек не хочет отдаваться этим мечтаниям, но они насильно овладевают сознанием. Каждый может вспомнить обольстительный и насильственный характер злобных, раздражительных мечтаний или нечистых помыслов.

«Для чего ты допустил сатане вложить в сердце твое мысль…» (Деян.5:3).

«Диавол уже вложил в сердце Иуде Искариоту предать Иисуса» (Ин.13:2).

Опыт и творения святых подвижников рассказывают о помыслах, имеющих диавольское происхождение. Это хульные помыслы. Человек молится. Его душа пребывает в мире. Вдруг, как стрелой, его сознание пронзают хульные помыслы на Бога, Богоматерь и святых. Некоторых иноков хульные помыслы доводили до отчаяния. Думая, что они сами виновны в этих помыслах, они переставали молиться, не смели приступить к причастию святых Таин. Святые отцы объясняют, что человек не виноват в этих помыслах. Эти помыслы вкладывает в душу диавол.

Впечатления внешнего мира и собственные переживания мы собираем в сердце, как в сокровищнице, заполняя воображение разным содержанием. Мы можем наполнить свой ларец образами и понятиями, которыми жива душа, мыслит ум, согреваются вера, надежда и любовь. Но можем наполнить образами, которые будят наши животные инстинкты. Через тело грех оказывает разрушительное влияние на душу. Виновато в грехе не только тело. Душа способна разжигать естественные инстинкты. Греховное разжжение называют страстью.

Через ум, чувства и волю душевные страсти повреждают телесный состав человека. Кто больше виновен в грехе, тело или душа? Душа нередко возлагает ответственность за грех на тело с его животными инстинктами.

Но рождается грех в душе.

— Вечно ты меня тянешь вниз, — сказал я телу.

— Это я тебя тяну! — возмутилось оно. — Ну, знаешь! Кто приучил меня курить и пить? Ты, когда тебе приспичило «стать настоящим мужчиной». Я боролось, как могло, но разве с тобой справишься? А кто вчера вечером положил конец твоему раздражению и злобным помыслам? Я, никто иной, отправив тебя спать. Это я спасаю тебя от празднословия и от обжорства…

— Хорошо, а как же с похотью? — перебил я.

— Вот именно, как же с похотью? — перебило тело. — Если бы твое гнусное воображение оставило меня в покое, я бы спасибо сказало. Все твоя душа. Она велит мне, а потом с меня же спрашивает (Клайв Стейплз Льюис. Неизданное).

3. Механизм созревания греха

Духовный опыт святых призывает хранить сердце от скверны: блуда, насилия, предательства, корысти, которыми изобилуют телевидение, эстрада, злачные места. Приражаясь человеческой душе через ум, страстный помысел входит в сознание. Ум человека принимает помыслы, которые рождаются от плотских ощущений, приходят извне, внушаются темной силой: «от плоти, мира и диавола». Ум создает образы, наполняет ими душу. Эта способность называется воображением. Грех овладевает человеческим сердцем, развращая воображение. Образы будят похоть. Святые отцы выявляют механизм созревания греха.

Из внешнего мира и моей собственной чувственности рождается «прилог» греха. Так называют помысел, который стучит в окно души. Пока он остается внешним, человек не виновен в нем. Вина начинается со внимания ума к пришедшему помыслу. Когда ум начинает«внимать помыслу», открывается окно: в сознание входят лукавые помыслы, или грехи ума.

Второй шаг делает грех в сердце человека, когда рассматриваемый помысел нравится. Человек любуется помыслом, испытывает удовольствие или «услаждается помыслом». Это означает, что помысел вошел в его сердце и оно услаждается греховными образами. Они заполняют сознание и порождают желание. Человек принимает это желание и дает согласие осуществить грех в конкретном поступке.

Помысел побуждает осуществить третий шаг и совершить грех. Помысел вовлекает в грех волю человека. Внутренний процесс завершается внешним действием: человек совершает греховный поступок.

4. Преодоление помыслов

Подвижник должен «отсекать» помыслы. Борьба с помыслами является основным «деланием» подвижника. Преп. Мария Египетская боролась со своими воспоминаниями о вине и яствах, плотских удовольствиях, блудных песнях, наполнявших ее воображение, как с лютыми зверями. Подвижник отсекает эти образы, чтобы в кроткой тишине духа, смирившего помыслы и страсти, отразилась не человеческая самость (падшая природа «со страстьми и похотьми»), но «вообразился в нем Христос» (Гал. 4:1911).

Воображение может отображать самого человека, его желания и страсти. В этом случае человек выражает себя самого в художественном творчестве и духовной жизни. Целомудренное воображение должно отразить Бога в человеке. Средством для этого является «хранение» ума, сердца, воли, совести и языка.

Хранение ума требует проверять каждый помысел заповедью Божией.

Хранение сердца требует проверять каждое переживание, каждое чувство, насколько вмещает оно любовь Божию.

Хранение воли требует не спешить удовлетворить каждое желание, но проверить, согласно ли оно с волей Божией.

Хранение совести обязывает отражать греховные помыслы, чтобы они не коснулись ума и сердца.

Хранение языка требует обуздывать свой язык, удерживать его от празднословия и осуждения. «Трезвитесь, бодрствуйте, ибо противник ваш диавол ходит как рычащий лев, ища кого поглотить» (1 Пет. 5:8).

5. Сокровище души

Отсечение помыслов осуществляет отрицательную сторону подвига трезвения.

Трезвение не может ограничиваться рассмотрением и отсечением помыслов. Положительной задачей трезвения является обожение. Духовное возрастание человека « в меру полного возраста Христова» (Еф. 4:13) совершается во взаимодействии Бога и человека. Церковная традиция сформировала «молитвенное правило», готовящее христианина к Причащению. Принято вычитывать три канона: Спасителю, Божией Матери и Ангелу-хранителю, акафист Спасителю или Божией Матери, канон и молитвы ко Причащению. Молитвы раскрывают смысл Евхаристии и помогают осознать свое недостоинство.

Молитвы имеют целью подготовить христианина к обожению через приобщения Тела и Крови Христовых. Эту цель преп. Серафим Саровский называет «стяжанием Святого Духа». Апостол Петр называет христиан «причастниками Божеского естества» (2 Пет. 1:4). Положительный идеал и высшая ступень духовной жизни, к которой стремится христианин, определяется как «единение с Богом» или «богообщение». Молитвенное устремление к Богу озаряет ум, укрепляет волю, наполняет сердце. Человек достигает богоподобия и состоится как чадо Божие. Как дети бывают похожи на своих родителей, так христианин становится подобным Небесному Отцу. Отсюда происходит наименование святых подвижников «преподобными». Когда человек достигает живого богообщения, Бог озаряет и просвещает его ум, открывает ему тайны духовного мира: «отселе узрите небо отверстым и ангелов Божиих восходящих и нисходящих к Сыну Человеческому» (Лк. 12:35).

6. «На божественной страже»

Среди евангельских заповедей есть одна, которую многие не замечают. Она выражается одним словом: «бодрствуйте». Господь много раз повторяет эту заповедь в Евангелии (в Гефсиманском саду, в беседе о разрушении храма и Втором пришествии, в притчах) и поясняет это слово. «Да будут чресла ваша препоясана и светильники горящи» (Лк. 12:35). «Бодрствуйте, ибо не знаете, в который час Господь ваш придет» (Мф. 24:42). Святые подвижники нередко исполняли эти слова буквально. Эта заповедь о трезвении.

Человек может жить рассеянно: беспечно и легкомысленно. Такой человек не хозяин в своем уме и сердце. Приходят и уходят мысли, чувства, желания. А человек не знает, кто был в гостях, какой оставил след. Он живет всегда во внутреннем хаосе и, когда встанет на молитву, не может собрать внимание. Молитва оказывается рассеянной и бездейственной. Таков плод греховного состояния ума и сердца. Если человек живет внимательно — внимает себе — он становится хозяином своего сердца. Он знает, откуда и какие приходят мысли и желания. Греховные помыслы он отсекает. Каждый помысел проверяет заповедью. В его душе возникает опора и центр духовной жизни: Воля Божия.

Задача духовной жизни — обновить и возродить свою душу. В одной из молитв есть слова: «Даждь мне возвратиться к Тебе прежде, чем возвращусь в землю». Чтобы возвратиться к Богу, нужно устоять среди хаоса греховных мыслей, чувств, желаний, которые приходят «от мира, плоти и диавола».

Внимайте себе. Трезвитесь. «Стойте в вере, будьте мужественны».

«Бодрствуйте!» — заповедует Господь Иисус Христос.

Для служения Божественной Литургии необходимо стяжать дух мирен. Задача трезвения — обрести и сохранить обретенный мир.

Опубликовано в журнале «Вестник РХД» №198, Париж-Москва, 2011. Перепечатка с разрешения издателя.

Я хотел бы поделиться сегодня с вами наблюдением, которое лично мне представляется вдохновляющим. Наблюдение, я надеюсь, достаточно очевидное, хотя, может быть, кто-то со мной будет спорить. Многие хорошо помнят происходившие лет двадцать — двадцать пять назад дискуссии о грядущей когда-нибудь (тогда казалось, что это будет когда-нибудь) литургической реформе, о том, как она страшно необходима и как без нее невозможно жить или, наоборот, как она может оказаться губительна и до какой степени вредными могут быть ее последствия. Всерьез говоря, конечно, подобные дискуссии происходят отнюдь не двадцать пять лет, а значительно дольше — я думаю, что лет полтораста по меньшей мере. Если мы вспомним, скажем, столетней давности ответы епархиальных архиереев на анкету перед поместным собором, то уже там разговор об этом идет в полную силу. Похоже, что реальное влияние подобного рода дискуссий и взаимноперпендикулярных мнений на литургическую жизнь Церкви крайне невелико — впрочем, может это и к лучшему.

На самом деле радикальные изменения в нашей литургической жизни давным-давно произошли. Перефразируя одного малосимпатичного персонажа, можно сказать, что литургическая реформа, о необходимости которой так долго говорили все кому не лень, давным-давно совершилась явочным порядком. Это большая милость Божья к нам, потому что если бы любые изменения происходили путем тех или иных официальных целенаправленных усилий, то последствия были бы очень печальными: в таком деле не обошлось бы без расколов, взаимной ненависти, обличений и т.д. и т.п. А так наша богослужебная жизнь сегодня очень радикально отличается от того, что было двадцать-тридцать лет назад, но без больших потрясений. И в центре этой произошедшей реформы, о которой мы уже можем думать как о факте истории, — возвращение совершенно уникального, абсолютно исключительного места таинства Евхаристии в нашей жизни. Я бы даже сказал, что речь идет не только о возвращении к некой древней церковной норме, отчасти гипотетической, — в том, как именно изменилась наша евхаристическая жизнь, есть некоторые новые вещи, rerum novarum.

Знаменательно (потому что это характеризует время, в котором мы живем), в частности, что прекратилась такая вещь, как disciplina arcana: необходимость сохранять в тайне от внешних, от непосвященных, от разнообразных критиков и скептиков содержание литургической жизни вообще и Таинство Евхаристии в первую очередь. Сегодня содержание, смысл и образ совершения Таинства Евхаристии перестали быть тайной для кого бы то ни было, потому что существуют книги, существует интернет, и возможность ознакомиться с содержанием и смыслом этого таинства открыта для каждого. Сегодня необходимость нам самим как можно более определенно знать это содержание и участвовать в Евхаристии по возможности осмысленно и осознанно гораздо важнее попыток уберечь содержание нашей евхаристической жизни от каких-то нескромных или недоброжелательных взглядов. В конце концов, все глупости, какие можно было о Евхаристии наговорить, за две тысячи лет давным-давно наговорили. Ничего принципиально нового, кроме того, что мы пьем кровь иудейских младенцев или устраиваем фиестовы пиры, как о нас говорили в первом веке, никто уже не скажет.

Очень яркий симптом прекращения disciplina arcana — то, что в последние годы появились в значительном количестве печатные издания не только текстов, но и переводов Божественной Литургии. Года два или три назад в книжном магазине Издательского отдела Московской Патриархии я насчитал шесть разных переводов Божественной Литургии: достаточно значительная цифра, причем это были переводы, принадлежащие лицам не одиозным, а вполне респектабельным. Само собой разумеется, что эти переводы в большом количестве присутствуют в интернете. Еще один важный признак изменившегося отношения к disciplina arcana — распространение церковного просвещения (от разнообразных воскресных школ до курса основ православной культуры). Ко всему этому можно очень по-разному относиться, тем не менее это реальность нашей жизни, и это замечательно. Совершенно очевидным образом все происходившие четверть века назад дискуссии о тайных или нетайных молитвах, как их надо произносить, вслух или не вслух, вовсе утратили смысл, и окончательную точку во всех этих дискуссиях поставили микрофоны в алтарях, которые появились в самых разных местах, от приходских храмов до кафедральных соборов. Вопрос о том, произносить ли таинственные молитвы Евхаристии вслух или не вслух, при наличии микрофона уже представляется совершенно абстрактным, и сегодня, скорее, молчание в данных обстоятельствах выглядит старомодным.

Кроме того, я думаю, многие из вас согласятся, что радикально изменилось наше отношение к частоте причащения. Очень важно понимать, что это не столько потому, что кто-то кого-то убедил (я вообще подозреваю, что действие Божие в нашей жизни, в нашей истории происходит не путем убеждения одних другими), а скорее потому, что новое поколение христиан просто не знает о противоестественной практике причащения раз в год… Ну и пусть не знают, и слава Богу.

Еще один момент, может быть спорный, о котором можно мыслить по-разному: приобретение Евхаристией центрального места в нашей жизни оттеняется еще и тем, что все остальное оттесняется далеко на второй план и, может быть, еще дальше. Однажды я спросил одного собрата, служащего в другой деревне, на другом краю губернии: «А как у тебя происходит всенощная?» Меня интересовало, насколько посещаема эта служба. И собрат сказал: «Ты знаешь, она умерла». Здесь в Москве, — все-таки пятнадцатимиллионный город, — здесь, что бы ни вытворяло духовенство, какой-нибудь народ да набежит, а в нашей стране ЗаМкадии церковный народ голосует ногами, и делает это довольно определенно. Востребованность всего остального, кроме Литургии, в условиях, когда у людей по две-три работы с шестнадцати до восьмидесяти лет их жизни и времени и сил не остается вообще ни на что, вот эта востребованность неевхаристического богослужения резко упала. Многие из нас любят неевхаристическое богослужение, я в том числе; мы можем эту его невостребованность критиковать, обличать, говорить о недостатке рьяности, но я склонен думать, что следует все-таки к этому факту жизни отнестись с уважением, он неизбежный, и к нему надо, наверное, примениться и привыкнуть.

И еще одно наблюдение, которое тоже меня в какой-то момент удивило: совершенно неактуальной стала дискуссия по вопросам богослужебного языка, потому что синаксарное богослужение посещается людьми редко, а литургия в целом понятна и так. И за эти двадцать — двадцать пять лет появилось довольно много переводов на русский язык, почти все можно найти в русском переводе, некоторые переводы новые, опубликованы переводы, сделанные в конце XIX – начале XX века, и, тем не менее, они тоже оказываются не востребованными, потому что не до этого. И проблемы церковно-славянского языка просто не стало; не то, что бы она оказалась решена тем или иным образом, она перестала быть проблемой. И даже то, что Священное Писание, к сожалению, звучит на церковно-славянском языке, — и то уже не так существенно. Когда люди читают Писание, и постольку, поскольку они его читают, опознать на слух произносимое в данный момент на Литургии место из Евангелия — это решаемая проблема. Можно пытаться переводить или не пытаться переводить, но это уже не является ключевой проблемой жизни.

Вот на основании перечисленного я и думаю, что реформа произошла. Она произошла так, что мы ее и не заметили, и поэтому — мирно. Возможно, в этом видна некоторая ирония Бога по отношению к нам: казалось, что необходимо решать определенные проблемы, а Бог действовал по-своему, и слава Богу, и это замечательно. Помимо всего прочего это очень утешительно, потому что свидетельствует, на мой взгляд, о том, что рука Его от нашей жизни не отнята.

Последнее, что мне кажется важным осознавать: чем дальше, тем больше становится мифом идея литургического единообразия — точнее, она все больше воспринимается как миф, потому что по существу она была мифом, конечно, всегда. Но мы, может быть, больше начинаем понимать, что это не совсем правда, и попытки введения единомыслия на литургическом фронте — это, все-таки, некоторое совершенно мифотворческое (попросту говоря — бессмысленное) действие. Это важно, потому что дает нам возможность избежать некоторых конфликтов и враждебности среди себя. На мой взгляд, все это весьма воодушевляющие вещи.

Опубликовано в журнале «Вестник РХД» №198, Париж-Москва, 2011. Перепечатка с разрешения издателя.

«Я считаю, что священники, которые не благословляют причащаться на Пасху, допускают очень грубую ошибку. Почему? Потому что литургия служится для того, чтобы люди причащались», – сказал митр. Иларион в комментарии сайту «Православие и мир».

Не-совершение Божественной литургии в будние дни Великого поста и, соотвественно, отсутствие возможности причаститься есть, собственно, знак покаяния и поста. Противоположность этому – Светлая седмица, в течение которой богослужебный устав предписывает совершать литургию ежедневно. Это «как раз и означает, что люди призываются каждый день причащаться», – сказал владыка.

В течение Пасхальной седмицы отсутствует какой бы то ни было дополнительный пост перед Причастием (при этом, разумеется, к таинству подходят натощак). Владыка Иларион объяснил это словами Евангелия: «Могут ли печалиться сыны чертога брачного, пока с ними жених?»

«Пасха – самый главный праздник христианской Церкви. Весь Великий Пост является подготовкой к Пасхе. Как можно требовать от человека, чтобы он ещё и в Светлую седмицу тоже постился, если он хочет причащаться!» – добавил митрополит Иларион.

По материалам Правмира

Завет митрополитов Евлогия и Владимира

В 1931 году митрополит Евлогий, бывший тогда в подчинении у Московского Патриаршего Заместителя, митрополита Сергия, оказался в критическом положении. От митрополита Сергия ему пришло прямое запрещение, причиной которому было участие митрополита Евлогия в общехристианском протесте против гонений со стороны советской власти на Церковь в России. Кроме того, в это особенно трагичное для Русской Церкви время невозможны были и нормальные сношения с Москвой. Тогда-то, в 1931 году, митрополит Евлогий решил обратиться к Вселенскому Патриарху Фотию II и искать у него канонической опоры. Без колебаний Вселенский Патриарх назначил митрополита Евлогия своим экзархом для русских приходов в Западной Европе.

Следует также напомнить, что митрополит Владимир, тогда еще в сане архиепископа, пребывал в Ницце и подчинялся митрополиту Евлогию. Из Москвы архиепископу Владимиру пришло назначение вступить в управление Западно-Европейским Митрополичьим Округом на место запрещенного митрополита Евлогия. Архиепископ Владимир предпочел последовать стопам митрополита Евлогия и быть его викарием в Ницце. В подчинении у Москвы осталась тогда небольшая группа прихожан на rue Petel. Правильность нашего подчинения Вселенскому Престолу не была тогда еще всем ясна; разрыв с Москвой больше переживался и оправдывался лишь грустной необходимостью.

* * *

Церковное устроение вообще зиждется на канонах Православной Церкви. Но каноны освящаются церковным сознанием, знанием истории Православной Церкви и ее учения.

С самых первых веков христианская Церковь объединялась в отдельные поместные епископии. На заре второго века у св. Игнатия Богоносца, в его письмах, направленных в разные поместные Церкви, мы уже имеем картину, как в каждом городе христианская община собиралась вокруг своего епископа, окруженного пресвитерами и диаконами. «Все последуйте епископу, — пишет св. Игнатий Смирнской церкви, — как Иисус Христос — Отцу, а пресвитерству, — как апостолам, диаконов же почитайте, как Заповедь Божию. Без епископа никто не делай ничего, относящегося к Церкви. Только та евхаристия должна почитаться истинною, которая совершается епископом или тем, кому он сам предоставил это. Где будет епископ, там должен быть и народ, так же как где Иисус Христос, там и кафолическая (то есть соборная) Церковь. Не позволительно без епископа ни крестить, ни совершать вечерю любви; напротив, что одобрит он, то и Богу приятно, чтобы всякое дело было твердо и несомненно»¹.

Церковь в своих канонах не раз подтверждала поместный характер епископской власти. Юрисдикция епископа строжайшим образом ограничивалась той областью, епископом которой он был наречен. Эту норму церковной организации выражает совокупность всех канонов. «Каноническая деятельность вселенских и поместных соборов, — пишет о. Александр Шмеман, — неизменно направляла к ограждению поместности каждой епископии», к тому, «чтобы никогда “не смешивать Церквей” (II Вселенский собор, 2)… чтобы находящиеся в одном месте христиане, спаянные благодатной властью одного епископа, составляли органическое единство, в этом месте являли и воплощали кафолическую и вселенскую сущность Церкви»².

Сущность же соборной Церкви есть единение всех во едино тело Христово Духом Святым; осуществляется соборность в единении епископа с народом и народа с епископом во единое стадо с единым пастырем.

С течением времени среди отдельных поместных Церквей стали выделяться первенствующие Церкви, вокруг которых стали объединяться остальные. Родились митрополии, архиепископии, патриархаты, автокефальные поместные Церкви. Но никогда даже патриархи не были «епископами над епископами». Патриархи оставались епископами городов — Рима, Константинополя, Антиохии, Александрии… — и лишь как епископы сих древнейших или столичных кафедр обладали неким приматом, первенством среди равных им соседних епископов³. К их патриаршему титулу присовокупляется и по сей день неизменно наименование города, в котором утверждается их кафедра, и лишь затем наименование их патриаршей области. Когда в России митрополит Московский получил патриаршество, он стал именоваться Патриархом Московским и всея Руси. Лишь Римский епископ, и то только в силу постановления Ватиканского собора (1870 г.), получил епископские права в любой ему подвластной епархии, что уже явно является нарушением древнего учения о единстве епископа в каждой поместной Церкви.

Конечно, в процессе объединения поместных кафедр вокруг первенствующих последние в силу чисто исторических причин, в силу явного административного удобства централизованной власти неизбежно стремились занять не только первенствующее положение среди равных, но и прямо начальствующее. Но восточная Православная Церковь никогда не выдвинула догмата, подобного ватиканскому.

Так же, как епископы имеют власть в границах определенных, географически установленных епископий, так и патриархи и другие главы автокефальных Церквей и митрополий ограничены строго установленными областями, за пределы которых их первенство не может простираться. Исключения бывали, но как исключения: существовали миссии, посольские и домовые церкви и т.д.

С самых древних времен среди патриархов Римский, как патриарх столицы (а не в силу слов, сказанных Христом Петру), пользовался привилегией первенства в ряду остальных патриархов. Но уже на Втором Вселенском соборе (381 г.) епископ Константинополя получает второе место после Рима, а после Четвертого — и первенствующее. Константинополь как столица «экумене», то есть Империи, как новый Рим, приобретает первенство. Его епископ получает титул Патриарха Вселенского не потому, что округ его простирается на Вселенную, а потому, что он есть патриарх в столице.

И поныне среди православных патриархов, среди глав автокефальных Церквей Константинопольский Патриарх занимает первое место. Даже после падения Константинополя, когда уже нет единой Вселенской Империи, патриарх бывшей столицы продолжает быть первым среди равных ему патриархов. Так, например, «при даровании Московскому митрополиту патриаршего титула томос, подписанный Патриархом Иеремией Константинопольским, Иоакимом Антиохийским, Софронием Иерусалимским и 81 митрополитом, гласит: “и да имеет он (Московский Патриарх) главой и началом апостольский престол Константинова града, как и прочие патриархи”»⁴.

Набросав в самых простых ее чертах картину общей структуры Православной Церкви, спросим себя, по совести: каково же церковное положение наших заграничных русских приходов? В силу разных причин, подчас и небывалых доселе потрясений на территории стран Западной Европы живут православные самых разных национальностей — греки, русские, сербы, арабы, румыны, украинцы… Но, увы, они не составляют единства между собою. Тут уже явное несоответствие с основным принципом всякой поместной Церкви, которая, по понятиям древних христиан, включала представителей всех национальностей. Основная трудность нашего положения та, что на Западе мы живем собственно на территории Римской Патриархии. Не будь у нас с ней раскола, на Западе существовала бы поместная Церковь, в которую мы бы и включались, составляя внутри нее отдельные приходы и единицы по признаку языковому.

Еще до волны русских эмигрантов на Западе оказались большие греческие колонии. Но греки не подчиняются Афинскому Архиепископу, стоящему во главе Церкви в Греции; юрисдикция последнего не может простираться за границы его области. Греческие приходы подчиняются Вселенскому Патриарху, и это совсем не потому, что он грек по национальности, а потому, что ему как Первоиерарху Православной Церкви приличествует иметь заботу о церковных единицах, проживающих вне пределов установленных поместных Церквей. Для греческих приходов Патриарх Константинопольский имеет экзарха, проживающего в Лондоне и имеющего викария в Париже, епископа Мелетия. Вспомним также, что новокрещенная Русская Церковь при Владимире Святом стала получать иерархов из Византии, а не от других патриархов.

В свою очередь, когда митрополиту Евлогию оставаться в подчинении у Москвы стало невозможно, он обратился к суду, поддержке и защите в Константинополь, к первоиерарху Православной Церкви.

Нас обвиняют, что мы — «греки», но мы должны понять, как пишет о. Александр Шмеман, «что мы ушли не к грекам, как часто приходится слышать, а к непререкаемо первому по старшинству Патриарху единой Православной Церкви, и не по какому-то капризу, а потом, что такова объективная норма церковности. Выброшенные из пределов своей поместной Церкви на территорию, на которой нет поместной Православной Церкви, мы думаем, что в ожидании общецерковного устроения в этих новых для Православия странах именно Вселенскому Патриарху надлежит обеспечивать нашу включенность во вселенский церковный организм. И от него мы никогда не слышали, как от наших русских собратьев, что стали греками, а, напротив, всегда видели внимание и любовь к нашим русским заботам и к нашим русским особенностям»⁵. И митрополит Евлогий, и митрополит Владимир пользовались со стороны Первоиерарха особым доверием и истинно братской любовью и уважением, подчеркнутыми знаками внимания и высокими отличиями. Кроме того, наши митрополиты Евлогий и Владимир, имея звание экзархов Вселенского Патриарха, пользовались полной внутренней автономией и лишь для рукоположения новых епископов обращались за утверждением и благословением в Константинополь.

Сразу после войны, когда митрополиту Евлогию показалось, что сношения с Москвой могут быть возобновлены, он захотел снова присоединиться к Московской Патриархии и сделал в этом направлении некоторые шаги, не порывая, правда, с Константинополем. Духовенство, ему подчиненное, во главе с архиепископом Владимиром старалось всеми силами отвратить своего Владыку от этого пути. На похороны митрополита Евлогия из Москвы прибыли два иерарха и предъявили требование архиепископу Владимиру подчиниться Москве. Смиренный, но твердый владыка Владимир принял их ходатайство «к сведению, но не к исполнению». Очень быстро, по стопам своего предшественника, архиепископ Владимир стал экзархом Патриарха Вселенского в сане митрополита.

Как мы уже сказали выше, при митрополите Евлогии лишь очень малое стадо в Париже продолжало подчиняться Москве. По самому существу канонов, права Московского Патриарха ограничены его областью, и вряд ли канонически оправдано присутствие церковных единиц, признающих Москву, на территории Западной Европы. За последние годы настоятель прихода Трех Святителей (rue Petel) получает епископское достоинство, затем становится экзархом Московского Патриарха, ныне получает и сан митрополита и имеет у себя в подчинении викариев. Этими актами ясно намечается претензия и Московской Патриархии на эмигрантские приходы за рубежом. Мы должны ясно понять и крепко держаться того положения, что именно Вселенскому, а не иному, Патриарху, как первоиерарху, принадлежит забота о нашем церковном устройстве, в соответствии с духом канонов Православной Церкви. Патриарх Московский имеет определенную ему область, за рубежом которой ему нет канонической необходимости воздвигать экзархат.

Наши взоры должны также устремляться в будущее. В Западной Европе растет новое поколение православных. Мы верим, что эти православные будут соединены воедино, что будет в Париже единое стадо и единый пастырь.

Его Блаженству сослужили его секретарь архиепископ Переяслав-Хмельницкий и Вишневский Александр (Драбинко), епископ Васильковский Пантелеимон (Поворознюк) и духовенство храма.

В течение литургии Митрополит Владимир молился в коляске. Во время анафоры он поднялся на благословение святых Даров.

Во время богослужения Митрополит Владимир удостоил клириков храма богослужебными наградами. Так, протоиерей Андрей Дудченко награжден правом ношения креста с украшениями, а протодиаконы Ростислав Воробий и Иоанн Гичун – правом ношения камилавки.

Предстоятель также поздравил всех молящихся с праздником Входа Господня в Иерусалим и наградил мецената Романа Швед, подарившего храму две старинных иконы украинского барокко, орденом святителя Николая Чудотворца.

Смотрите также фотоальбом

Стоимость действительна при приобретении билета до 20.04.2012.

После 20.04 стоимость билета составит 250 у.е.

Для заказа билетов обращайтесь по телефонам:

(044) 383-04-11

(066) 497-49-30

Как сообщает официальный сайт УПЦ, Митрополиту Киевскому и всея Украины сослужили наместник монастыря митрополит Вышгородский и Чернобыльский Павел (Лебедь), секретарь Предстоятеля архиепископ Переяслав-Хмельницкий и Вишневский Александр (Драбинко), епископ Макаровский Иларий (Шишковский) и епископ Васильковский Пантелеимон (Поворознюк).

За богослужением Митрополит Владимир поздравил паству с праздником Благовещения и поблагодарил за молитвы, возносимые о его здравии.

Предстоятель также обратился к собравшимся с пастырским словом: «Все совершил Господь для нашего спасения. Он избрал из этого грешного мира Отроковицу Марию, которая стала Его Матерью. И мы ублажаем Бога, Его Пречистую Матерь, возлагая надежду на святых угодников. Я сердечно приношу благодарение вам за ваши молитвы, которые вы возносили во время моего заболевания. Пусть Господь воздаст вам Своей милостью и Своими щедротами!»

Сегодня, 7 апреля, Митрополит Владимир совершил Божественную литургию в Покровском женском монастыре столицы.

Проезд: от метро «Выставочный центр» — трол. 2, 11 до ост. «Одесская площадь».

Престольный праздник: Введение во храм Пресвятой Богородицы (21 ноября / 4 декабря).

История. Введенский храм на Теремках-1 — первый (и пока единственный) в Украине «Обыденный» храм, то есть построенный за одни сутки (дословно «об один день»). Возведен он в ознаменование 1020‑летия Крещения Руси 3 декабря 2008 года одновременно с двумя такими же обыденными храмами-побратимами в г. Москве и г. Минске — столицах трех государств, народы которых вышли из единой Киевской крещальной купели. А на следующий день, 4 декабря 2008 года, на праздник Введения, в храме была совершена первая Божественная Литургия. Осуществление данного юбилейного проекта стало возможным благодаря Клубу православных меценатов (г. Москва).

Святыни. Частица Животворящего Креста Господня.

Ковчег с частицами мощей святых.

Настоятель: игумен Лазарь (Николаев).

Храм открыт ежедневно: с 9.00 до 19.00.

Богослужение. Вечернее: пятница (парастас), суббота (всенощная), воскресенье (вечерня с акафистом) — 17.00. Литургия: суббота (по окончании — панихида), воскресенье (по окончании — молебен с освящением воды) — 9.00.

Проезд: от метро «Демеевская» — авт. 52 до ост. «Кладбище».

Престольные праздники: Преображение Господне (6/19 августа), день памяти прп. Феофила Китаевского (14/27 июля и 28 окт./10 ноября).

История. К 1870‑м гг. кладбище Китаевской пустыни оказалось недостаточным для почившей братии Лавры. Поэтому была учреждена Преображенская пустынь с одноименным храмом (построен в 1873 г.) и кладбищем.

К 1910 г. в пустыни было 7 корпусов (1 — для наместника, 5 — для братии и для хозяйственных служб и 1 — для паломников).

В годы советской власти пустынь была разрушена. Большую часть территории занял госпиталь погранвойск КГБ СССР.

27 июня/10 июля 2007 г. — начато строительства храма прп. Феофила. Первая Литургия отслужена 7/20 января 2008 г. Планируется строительство Спасо-Преображенского храма и возрождение пустыни.

Настоятель: иеромонах Моисей (Никулин).

Богослужение. Литургия: воскресенье, 8.40.

Акафист: воскресенье, 17.00.